Началось всё довольно рано, раньше пяти лет. Я думаю, что такой ответ или похожий на мой могли бы дать очень многие музыканты.

Необходима встреча с тем человеком, который тебя увлек. Причем увлек, может быть, даже сначала не как музыкант, а именно как личность. И в моей жизни появился такой человек. Это была моя первая учительница по фортепиано – Галина Леонидовна Александровская. Мы с Галиной Леонидовной дружили всю жизнь, и даже когда я уже стала взрослым музыкантом и получила образование.

Затем родители, как обычно это бывает, по её рекомендации, повели меня в музыкальную школу. И в музыкальной школе, и до окончания училища я занималась по фортепиано у одного и того же преподавателя – Аллы Стебельской.

Наверное, уже в пятом классе музыкальной школы Алла Александровна порекомендовала мне учиться на двух отделениях училища. Тогда это было значительно легче, чем сейчас. Как человек, который отвечает за учебные планы в училище, я должна сказать, что у нас он очень насыщенный; и у теоретиков, пожалуй, он самый насыщенный и лекционным материалом, и практическими занятиями, поэтому фактически учиться на двух отделениях невозможно в силу того, что ты не успеешь по расписанию. А нам это позволяли. Я чувствую некоторый долг перед современными студентами, потому что мне было это полезно.

И было полезно не только потому, что я проходила большую программу, это вполне понятно, а потому что я общалась и с теоретиками, и с пианистами. Они не стеснялись при нас обсуждать нашу игру, делать нам очень жесткие замечания. Сейчас это не заведено. Обычно педагог лично сообщает студенту, как он сыграл, какие у него были погрешности. Очень много разговоров ведется о том, что необходимо создать благоприятную обстановку для психологического развития студента, в этом смысле нас баловали меньше. Но при этом мы получали очень ясные и очень глубокие характеристики того, что делаем. Может быть, у меня была более-менее крепкая нервная система, может быть, кому-то это было бы труднее пережить, но мне это нравилось. Мне нравилось, что с нами разговаривают не как с учениками, а как со взрослыми людьми.

Вот такие коллективные беседы в училище были настолько полезны, что некоторые характеристики, данные тогда, я до сих пор очень ясно помню. Например, я очень хорошо помню фразы, которые мне говорили во время обсуждения моего исполнения ля-минорного Концерта Шумана для фортепиано. Потом, когда я уже, поступив в консерваторию, выбрала для себя путь музыковеда, мне это очень пригодилось, потому что на самом деле это было знакомство с текстом.

Я привела один пример, а это было нередко.

Тогда в пору моего обучения не слишком часто говорили о символике Баха. Упоминали Яворского, естественно, упоминали его теорию, но при этом не уделяли этому серьезного внимания. Но когда рассказывали о нашем исполнении, то фигуры, которые мы должны были услышать в этом музыкальном контексте, обсуждали. И я для себя делала определенные выводы, которые на музыкальной литературе в тот момент не могла сделать.

Мне кажется, что это очень полезно, особенно для теоретика. И сейчас я чувствую даже какой-то внутренний долг перед современными теоретиками, в том, чтобы их занятия по фортепиано проходили подробно. Собственно, это один из немногих предметов, который даёт знакомство с музыкальным текстом «через пальцы». Конечно, есть чтение партитур, но оно достаточно кратковременно и поздно в учебном плане. А то, что мы с вами до того делаем, больше связано с теоретическим осмыслением и гораздо меньше с практической хваткой, которая возникает у юного музыканта, даже когда он совершает свои ошибки.

Моя педагог не стеснялась, она приглашала коллег, они разговаривали на эту тему. И многие споры, которые возникали между ними, а может быть, это были скорее даже не споры, а такие очень живые, я бы даже сказала, иногда темпераментные обмены мнениями, я до сих пор помню.

Поэтому, как я пришла к тому, чтобы сделать это очень дорогое мне дело своей профессией – через талантливых людей. Талантливый человек – это заразительная вещь. Я бы сказала, что это в какой-то степени инфекция. Если попытаться сказать об этом совсем афористично, то это будет звучать приблизительно так: талант не передается, но он заражает. И если ты способен это услышать, если ты способен в это погрузиться, то есть шанс, что твои собственные способности будут развиваться быстрее.

И расскажу я об этом, постаравшись сделать это так, чтобы любому из молодых музыкантов было понятно, что я отношусь с огромной любовью к этому направлению моей работы, с очень большой требовательностью и постоянным внутренним сомнением – то ли мы делаем? что нужно делать, когда мы выходим на сцену?

Как только мне исполнилось 18 лет, тогда я жила в городе Иваново, я начала работать в филармонии. Это не была сразу работа музыковеда, это была работа ведущего на концертах. Оказалось, что это сложная очень работа. Сложная потому, что твое уважение к музыканту должно проявиться в очень коротких репликах, которые ты позволяешь себе сказать во время концерта. Это должна быть такая подача программы, которая даст возможность осознать, почему именно этот концерт интересен слушателю. Я пришла к этому далеко не сразу и не сама.

Выход на сцену филармонии тогда не был возможен без того, чтобы тебя не отслушал художественный совет из опытных музыкантов, которые там работают. Художественным руководителем был выпускник Московской консерватории Евгений Павлович Иванов. Он давал нам довольно точные и, я бы сказала, исчерпывающие рекомендации.

Во-первых, я была девочкой исполнительной. Во-вторых, я понимала, что что-то в этом есть, это даёт возможность слушателю начать с нами жить общей жизнью ещё до начала музыки. Так, сначала просто объявления, затем доверили небольшие вступительные слова, и очень быстро получилось так, что они поверили и разрешили мне работать как лектору-музыковеду.
Это было очень сложно. Поскольку опыта подобной работы, кроме училищной практики, не было никакой, то, конечно, каждая следующая лекция, и я это прекрасно понимала, была очередной работой над ошибками. Каждый выход на сцену обязательно даёт тебе личный опыт, не просто общения с публикой, а личный опыт того, что публика принесёт тебе на следующий концерт.

Очень хорошо была устроена в Советском Союзе абонементная система, которая охватывала и работу с ребятами от первого класса и до выпуска из школы. Это было очень полезно и для меня в том числе.

Что мы только не делали. У меня до сих пор сохранились лекции в стихотворной форме, которые я сочиняла о жанрах музыки для самых маленьких, о театральных жанрах. А залы были большие, в том числе такой зал, где я много работала, был рассчитан более чем на четыреста мест. Значит, вот четыреста мест «гороха» и столько же пар ушей, которые на самом деле очень живые, должны что-то такое от тебя взять, чтобы в следующий прийти, уже что-то запомнив.

Я помню маленькие цитаты, вроде:
«Как поют ребята в хоре?
Это словно в разговоре…»

Так начиналось одно из моих стихотворений о хоровой музыке. То есть я должна им дать понятие, что голоса хоровых партий – это диалог, это своеобразный разговор. Если вы будете слушать голоса этого диалога, то вы как в разговоре поймёте их смысл.
Коллективы, которые в советских филармониях подбирали для исполнений, были всегда направлены на подготовку программ. Я фактически могла им даже что-то заказать для очередных лекций и концертов. К сожалению, сейчас чаще всего заказывают исполнители, а было время, когда заказывали мы. Можно было составить этот абонементный концерт так, чтобы ребята от народного хорового подголосочного пения добрались до сложного современного хорового устройства с огромным количеством голосов и сложным полифоническим сплетением. И тем полезней было коллективу, потому что он сам на этом рос.

Принимали участие и профессионалы, и любители, которые очень здорово работали и подходили к делу серьезно. Участвовал, например, хор Ивановского музыкального училища и, не поверите, хор Энергоуниверситета, где, кстати, мы как студенты начинали вести лекторскую практику.

Первая наша практика была студент — студенту. Но, как вы понимаете, студенческая аудитория очень живая, поэтому возникал обмен мнениями, когда физики умели сказать интереснее, чем лирики. Эта тема «физики-лирики» тогда была очень модной. Гуманитарии, которые тоже приходили к нам на лекции, порой выглядели куда скромнее, потому что физики были такими эрудированными, такими наполненными художественными образами из смежных видов искусств, что порой затевались очень интересные разговоры. Когда я просматриваю фотографии, тогда, к сожалению, не было традиции записывать в звуковом отношении, но была традиция фотографировать, то у меня возникают интересные воспоминания о том, какие это были разговоры и какими открытиями порой мы обменивались, делая их для себя рядом с этими людьми.

Это было с 18 лет, это было в училище и до его окончания. Затем была консерватория. Там наш преподаватель по истории музыки, Наталья Сергеевна Аршинова, придя на одну из наших лекций, горестно сказала мне: «Надечка, у меня к Вам большая просьба. Я по личной причине завершаю работу на телевидении. Вы должны меня заменить. Я считаю, что Вы это можете сделать».

Должна честно признаться, первый раз было до дрожи в коленках страшно, потому что у нас не было записи, мы всегда выходили в прямой эфир, что бы это ни было. Мы выходили в прямой эфир с профессорами, доцентами, то есть это были люди гораздо более опытные и куда более наполненные тем материалом, с которыми они знакомят слушателей. И для того, чтобы мне хоть в малой мере им соответствовать, приходилось целыми ночами слушать и слушать, не столько читать, потому что для меня сразу стало понятно, что прежде всего необходимо до такой степени погрузиться в музыкальный материал, чтобы о нём говорить самому. Только после этого, я, кстати, повторяю это всем своим студентам, читай какую-нибудь литературу. Ни в коем случае, не до того, иначе шаблоны разговорные, эмоциональные неминуемы, ты будешь их использовать, ты будешь к ним прибегать.

Еще одну вещь я поняла, что параллельно надо бесконечно ходить в галереи для того, чтобы смотреть живопись, для того чтобы каждая эпоха стала для тебя каким-то конкретным документом, который ты изучил. Поэтому подолгу, рядом с картиной, я вспоминала музыкальный материал, ни о каких наушниках тогда речи не шло. Мы ходили в разные музеи, в первую очередь в картинные галереи, конечно, для того, чтобы попытаться эпоху облечь в визуальные образы. Мы очень часто ходили туда с нотами. И это, опять же, делала не одна я, естественно. Но это, как ни странно, мне очень помогало на сцене, потому что ты приходил к не самым тривиальным выводам, и, видимо, публика тоже это чувствовала на сцене, в зале и даже в эфире.
В Саратове были только телевизионные передачи, и они были очень регулярны. Тематика была самая разная: передачи с членами Союза композиторов, о них, творческие встречи, театральные, оперные и балетные премьеры. Передачи выходили в определённое время, и наши слушатели ожидали их также, как ожидают выхода фильма.

Вернувшись в Иваново и став там уже преподавателем, а скоро меня попросили быть и заместителем директора по учебной работе, я продолжила деятельность на телевидении и в большей степени на радио.

Появились постоянные слушатели, которые регулярно в течение нескольких лет писали письма, делились своими впечатлениями об этой музыке. Знаете, есть такие популярные передачи, как «С добрым утром». Так вот наши передачи стали своеобразным ежемесячным «Добрым вечером» о классической музыке. Меня больше всего тогда потрясло, что очень часто писали люди из малых городов России, из сельской местности. Видимо, это была та коммуникация, которую они могли себе позволить и которая давала им возможность общения, их интересовавшего. Я не отвечала на письма, потому что это было немыслимо, невозможно, но в каждой передаче что-то из этих писем мы использовали.

— Одно из самых интересных мест популярной сцены, сцены, где можно было по-настоящему заниматься просветительским делом в уже тяжелый для академического музыкального времени период, был храм Христа Спасителя, Зал Церковных Соборов, где я с 2004 года работала очень долго. Он стал одним из самых любимых мною залов. Каждый зал разный. Никогда нельзя сказать, в каком зале какая из твоих фантазий будет воспринята лучше и интереснее. Мне, как музыковеду, по ощущению свободы моих действий на сцене, очень нравится также зал Союза композиторов, но особенно Зал Церковных Соборов. Он даёт внутреннее ощущение личного соприкосновения с чем-то. Говорят, что каждый концерт там благословляют, так что вот такие «благословлённые» концерты, в том числе наших ребят, там были неоднократно.

Моя работа на сцене очень долгая, она длится на протяжении многих десятилетий. Последнее время в моей жизни, конечно, гораздо больше работы педагога, и это моя любимая работа. Но при этом, если появляется необходимость появиться на сцене, например, в Клину, я делаю это с удовольствием.

Секретов этой работы на самом деле очень мало. Надо относиться к своему делу предельно ответственно, крайне заинтересованно и постараться избежать шаблона. Каждый раз, даже если ты двадцать восьмой раз рассказываешь об одном и том же сочинении, послушай это сочинение ещё раз, второй, третий, и сделай так, чтобы это было свежее восприятие. Без него выходить на сцену и представлять музыку, говорить о музыке и хотеть, чтобы публика восприняла это так же заинтересованно, как ты, бесполезно. Только через предварительное слушание, даже если речь идёт об исполнении маленьких произведений, которые просто играют твои студенты.

Мои студенты, духовики, с которыми я в последний раз, например, была с концертом в Клину, спрашивали: «Надежда Васильевна, зачем вы нас столько раз нас слушаете?» Я говорю: «Чтобы вас потом слушали».

Я начала с того, что для меня это часть моей жизни. Это безусловно часть моей жизни. Очень важная часть моей жизни. Не единственная, но очень важная. А в силу того, что она публичная, мы должны быть готовы к тому, что будут обсуждать каждое наше слово, наш внешний вид, пользу от того, что мы делаем. Значит, на самом деле мы отвечаем не за себя, а за всю профессию. Значит, если в следующий раз кто-то придет в этот зал с дурным настроением по отношению к лектору, в этом был виноват лектор.

Поэтому секрет самый простой – если ты любишь своё дело, то всё будет легче. Если ты любишь своё дело, ты не пожалеешь времени. Если ты не пожалеешь времени, то оно у тебя всегда найдётся. А если время найдётся, то тогда ты уважительно относишься к своей профессии. Круг замкнулся!

— Преподавать я начала маленьким детям в музыкальной школе, когда сама ещё была в училище. Всё началось, опять же, абсолютно тривиально – педагогическая практика.

Наш блестящий педагог по сольфеджио и гармонии, Елена Владимировна Бакотина, объединила в нашу группу, а нас было всего 5 человек, тех, кто просто обязан был потом закончить консерваторию, то есть пойти в профессию. Поэтому задачи она ставила перед нами, наверное, на планку выше, чем перед всеми другими студентами. А именно, каждому она организовала подготовительную группу малышей. Специально для нас набрали детей, которые занимались только сольфеджио, у них даже специальности не было, потому что они были ещё малышки.

Елена Владимировна — она была очень строга и, вместе с тем, очень внимательна к нам — предложила каждому начать с нуля изучать относительную систему сольмизации на практике. И это были не просто ручные знаки, это была действительно система, в которую мы должны были вникнуть, расписать уроки на год вперед. Мы расписали конечно, не на целый год сразу, потому что не ещё не имели опыта, но уже знали, к какому результату должны прийти.

Дети поступят в музыкальную школу, где им нужна абсолютная система сольмизации, потому что они будут играть на фортепиано. Значит, мы должны начать с относительной системы и прийти к свободному владению ею. Поэтому мы начали не с до мажора, а ё-ле-ви-на-зо-ра-ти от любой ступеньки и впоследствии передвигались по клавиатуре свободно. Кроме того, мы должны были внедрить туда элементы импровизации.

Должна сказать, что, когда после консерватории несколько лет я преподавала в Новороссийске в музыкальном училище, я использовала те упражнения, которые тогда мы впервые попробовали на этих крохах. Например, пение двухголосия, когда ты импровизируешь и показываешь на доске, а группа поёт. Ко мне сначала попали дирижеры-хоровики, им это было очень полезно.
С самого начала я понимала, что скорее мне нравится больше музыкальная литература. Когда эти ребята немножко начали слышать и петь, нам разрешили вести у них слушание музыки. Вот тут я получила уже настоящее удовольствие от того, как способные ребята необычно воспринимают музыкальные тексты. С самого начала мы пытались слушать по нотам, несмотря на то что они только-только их узнали.

Когда я поступила в консерваторию, педагогической работой не занималась, потому что было много работы телевизионной, к тому же там появился старший сын, ещё одна забота появилась. В Новороссийске, куда мы с семьей попали, я уже продолжила преподавать в музыкальном училище. Я вела там целый цикл предметов: и сольфеджио, и элементарную теорию, и гармонию, и музыкальную литературу. Но, конечно, самая большая радость моя была, когда я могла сосредоточиться на музыкальной литературе. И вот уже, вернувшись в Центральную Россию, и в своем родном Иваново, где я еще работала определенное количество лет, и уже с 2002 года в нашем училище я веду только музыкальную литературу.

Я преподавала на разных отделениях. В первую очередь на теоретическом, но при этом и на фортепианном, и на струнном, и на народном. Но у меня не было духовиков, но не потому, что я их не хотела вести, так складывалось. Когда я приехала сюда в училище, то поняла, что духовая кафедра на тот момент осталась без педагога по музыкальной литературе, надо было подхватить курс. Я поняла, что это судьба. Что-то мне подсказывает, что этого я еще не пробовала.

Я считаю, что одни из самых талантливых в когорте музыкантской — это духовики. Они очень интуитивны, а подготовлены все — почти никак.  Во-первых, в силу того, что они поздно приходят. Во-вторых, потому что уделяется внимание прежде всего игре на инструменте. И мне стало интересно, а каким образом можно их, употреблю это слово, влюбить в это дело, так, чтобы заинтересовать их теми же самыми музыкальными текстами, которые, возможно, они никогда в жизни не сыграют, потому что это будет фортепианная музыка или музыка для струнных инструментов? Но они все будут играть в оркестрах . А это значит, что если они не будут знать о взаимоотношении тембров, о взаимоотношениях, которые складываются между инструментами в определенном стиле, об оркестровых трудностях, связанных со стилем исполнения, если они не захотят это знать, то, конечно, во многом себя обеднят. Разумеется, что-то придёт по ходу дела — сев в хороший оркестр, талантливый человек этому научится. Но тогда их же будут ценить сразу, и, возможно, что при поступлении в оркестр они смогут продемонстрировать уже что-то иное, потому что опытный музыкант всегда услышит, что слышит играющий ему человек.
Расстаться я с ними до сих пор не могу. Это очень интересное дело. Повторяю, я считаю, что это одни из самых перспективных, с точки зрения развития за период обучения, музыкантов. Потому что у нас всего 4 года на то, чтобы освоить огромный материал. Начинается всё иногда просто с терминологического лепета какого-то. Потому что для них даже сами слова оказываются незнакомыми. Но это же мелочи по сравнению с тем, что они любят музыку по-настоящему! И они, повторяю, многие вещи начинают интуитивно осваивать очень быстро.

Поэтому сейчас я получаю очень большое удовольствие, и надеюсь, что часть этого удовольствия всё-таки передаётся моим ученикам, моим подопечным духового отделения от общения. При этом я всегда беру у них классное руководство, из-за чего мы общаемся чуть подробнее, чем если бы они приходили только на урок. Благодаря этому же я понимаю, в чём сильная сторона каждого, а в чём слабая. Очень интересные личности. Конечно, я очень болею, когда они поступают в высшее учебное заведение и всегда надеюсь, что наши уроки не прошли для них бесследно, что это им поможет и в будущем тоже.

— Знаете, Павел, вопрос и очень интересный, и очень сложный. Я начну с такой мысли. Если ты правда уважаешь людей, если ты искренно относишься к ним, диалог будет. Если ты по службе, по долгу, при необходимости пытаешься продемонстрировать интерес к человеку, он выполнит твои указания, но диалога не будет. А работая в таком коллективе, как наш, где все, с кем мы общаемся, это люди, я не стесняюсь думать об этом, я верю в это, люди, которые в чём-то талантливее меня, надо это помнить. Я не говорю, что каким-то образом принижаю себя. Нет. Я понимаю, что тоже что-то умею. Но каждый из них умеет что-то лучше, чем я. Кто-то лучше играть на рояле. Кто-то куда более интересный учёный, чем я. Кто-то гораздо более яркий на сцене, чем я, человек.

Об этом надо помнить. Помнить не для того, чтобы себя принизить, а для того, чтобы он тебе в этом диалоге отвечал, потому что этот человек чувствует, что ты в нём правда заинтересован. И повторяю, эта искренность ощущается. Люди это прекрасно чувствуют. И если ты будешь к кому-то относиться с формальным интересом и подходить к вашему взаимодействию, исходя из какой-то служебной пользы, ничего не выйдет. Честно скажу, что многие начинания, которые есть в училище, я спровоцировала именно потому, что мне очень хотелось этого диалога.

Разные конкурсы, которые мы придумывали, для того чтобы люди себя там проявляли по-другому. Вот, например, вся наша «Мерзляковка». В какой момент мы её начали? Мы начали тогда, когда я почувствовала, что фортепианный отдел для этого созрел. И они это начали. Они сами придумали и название, и идею того, что в жюри будут только выпускники. Сами придумали — надо было лишь подсказать, в какую сторону двигаться, понимаете? Но это значит, что они в тот момент доверили. То есть они поняли, что мы не бросим это на следующий год. Теперь конкурс идёт уже двадцать лет подряд.

Приблизительно об этом же можно сказать, когда я вспоминаю наш Фестиваль современной музыки, встречи в провинции, в Иванове. Когда выдающийся композитор Сергей Самуилович Беринский предложил сделать этот фестиваль, он доверился. То есть он ответил. Это был наш диалог. Он бы этого не сделал, если бы в это не поверил. Иначе зачем этому талантливому человеку общаться с тем, кому он просто не доверяет?

На основе диалога может возникнуть серьёзное дело, то есть серьёзный результат. И девять лет подряд Фестиваль собирал полные залы...

Вы употребили очень правильное слово в вопросе — «диалог». Если считать себя руководителем, то есть «рукой водить», на мой взгляд, это совершенно бессмысленное занятие. Если к тебе появляется доверие, можно это называть уважением, можно это называть даже каким-то подчинением, да, но творческий человек подчиняться не может, если он не доверяет.  
Мы ведем курс повышения квалификации для всей России. Для наших педагогов это напряженное дело. Надо записать уроки, потом надо прийти выступить перед этими людьми. Сейчас все дистанционно. Дистанционная работа неблагодарная работа. Потому что ты вроде бы не знаешь отзыва, ты не имеешь диалога. Моя главная задача сделать так, чтобы наши педагоги почувствовали отзыв, с другой стороны, от компьютера. Чтобы они вот этих людей почувствовали, как людей.
Значит, я должна в своих лекциях, которые небольшие я обязательно веду на курсах повышения, создать к ним такое доверие, к этим людям, объяснить, чем каждый из этих педагогов для них полезен и почему его уроки являются уникальными в этих курсах повышения квалификации и к чему они могут привести.

Поэтому не чувствовать себя человеком, который что-то заставляет делать, это первая задача. Организатор гораздо лучшее слово, чем руководитель. Но и организатор не все объясняет. Самое лучшее слово, которое можно использовать, я считаю, это опытный коллега. Вот хорошее слово и хороший, мне кажется, посыл. В чём-то я в этих вопросах опытнее, чем наши преподаватели. И я могу просто подсказать более лёгкий путь к этой организации. Не заставить что-то делать, а такой алгоритм действий подсказать, помочь выстроить такой алгоритм действий, который поможет гораздо легче все эти организационные вопросы решить.

И это же самое я очень ценю в своих руководителях. У меня, естественно, руководители — директор наш, Министерство культуры. По должности руководитель должен не рукой водить, он должен уметь быть на шаг быстрее, чем тот, кому он это подсказывает. То есть он должен уметь видеть немножко быстрее всю организационную структуру. Просчитывая эти шаги, можно чувствовать себя вполне уверенно.

Особенно это касается учебных планов, учебного построения. Сколько раз уже покушались на наши учебные планы те, кто работает в других специальностях. Им очень трудно понять. Почему надо учиться один и тот же срок обучения и тем, кто пришел после девятого, и тем, кто после одиннадцатого класса? На год меньше и все тут.

Мы объясняем, что мы так не можем. Потому что у нас один тогда будет стоять на коленях, а другой уже встанет. Потому что один уже умеет, а другой еще ничего не умеет. Практическое дело — это всегда передача из рук в руки. По-другому ничего не существует. Значит, не только педагог, но мы все друг для друга наставники. Для первокурсника второкурсник уже знает больше, он обучает его в процессе своей практики. Студенты об этом мало задумываются.

Много лет до меня Александр Иванович Лагутин, блестящий организатор, 40 лет приблизительно проработавший заместителем директора, занимался тем же самым. «Не подходите к нашему образованию близко». Эту систему создавали такие люди, которые знали цену настоящему профессионализму.

Все привыкли к трехступенной системе, какой больше нигде в мире нет. Да, такого нигде нет по двум причинам. Во-первых, потому что выстроить такую систему очень трудно. Во-вторых, потому что она должна иметь на всех уровнях свой уровень профессионализма. А значит, как только один этап выпадет из этой системы, так вся система рухнет. А чтобы построить её на Западе, такую систему, надо начинать опять с нуля. «Ну, Надежда Васильевна, — говорят мне не музыканты, — ну, что там при этом нет талантливых исполнителей?» Есть, конечно. Безусловно, есть. Но пирамида, которая возвышается до самого высокого звучания, буквально и в переносном смысле этого слова, выстраивается там, где есть серьёзное основание. И чем шире основание пирамиды, тем она будет выше. Поэтому, не случайно, «не только в области балета мы впереди планеты всей», но и в области музыкального искусства.

— В каждом конкурсе есть что-то, что мне очень дорого. Вот этот наш цикл «Мерзляковка приглашает друзей» он включает, как Вы правильно сказали, самые разные направления. Так вот в каждом направлении есть какая-то особенность, которая мне дороже других, то, что бы мне хотелось развивать в каждом из этих направлений. То есть я вижу свою задачу в цикле этих конкурсов: после каждого конкурса делать вывод, что нам удалось, что нам не удалось. и какое направление и как надо совершенствовать.

Приведу пример. Начиналось всё с конкурса пианистов. И наша первая задача была просто собрать Россию. Нам нужно было напомнить о том, что училище при консерватории – это центр, к которому надо стремиться, это центр притяжения. Мы сделали очень лояльные условия. В чем они заключались? Играйте, что хотите, но определенное время. И к этим условиям потянулись люди. Но это было только в первый раз.

Затем мы изменили наши требования к самому конкурсу. Мы не изменили отношение к его участникам, но всю Россию мы уже подтянули. Наша следующая задача была дать понимание того, что мы – это центр какого-то методического руководства, что у нас работают педагоги, которые понимают очень ясно и чётко чего надо добиться студенту на разных этапах его развития. Что мы сделали? Мы изменили условия конкурса. Мы ввели обязательные произведения. И, соответственно, уровень обязательных произведений был определенный, не ниже того, что нужно. Конкурсы наши всегда абсолютно объективны. Вот это можно сказать точно. И участники это быстро поняли. Изменилась сама атмосфера на конкурсе. В первый раз это был, по сути, конкурс-фестиваль. Второй раз это был уже настоящий конкурс.

Следующая задача, которую мы перед собой поставили, это была задача, ну скажем так, мемориальных конкурсов, посвященных определенному юбилею. То есть мы ввели историческую часть в эти конкурсы.

Следующая задача, которую предложили наши пианисты, сказав мне: «Надежда Васильевна, надо как-то поднять уровень конкурса. А давайте теперь третий тур с оркестром?» И тут же нашелся человек, который сразу выразил готовность — Александр Львович Хургин, энтузиаст невероятный из своего дела – и взялся за это. Теперь, к каждому конкурсу он готовит немало концертов, привлекая к этому не только наших студентов и школьный оркестр, но еще и свой, профессиональный камерный оркестр.

Таким образом, у фортепианного конкурса своя история.
Точно так же своя история в струнном конкурсе. Задача была первая у всех одинаковая. Привлечь Россию. Одно из обязательных условий конкурса: мы никогда не берем вступительный взнос. Мы работаем исключительно на своих внутренних резервах. Спонсоров, бывает, привлекаем.

Первая задача такая же, а потом появилась следующая: усложнить техническую часть программы, потому что у струнников это была беда. А наши педагоги много ездят по России, и они видят, что виртуозная школа падает. И нам надо было продемонстрировать, каким образом мы считаем, как это нужно развивать. Появились обязательные исполнения каприсов или этюдов.

Дальше появился точно так же трехтуровый конкурс. Значит, это было еще исполнение обязательной крупной формы. А тоже начали, по сути, с конкурса-фестиваля. Привлекая к себе внимание, постепенно начинаем расти.

Свой теоретический конкурс Вы очень хорошо знаете. У каждого конкурса новая задача. Во-первых, добавляют у теоретиков номинации. Во-вторых, сами педагоги, люди очень требовательные, сказали, что хотят что-то пересмотреть в номинациях, потому что какие-то из них уже так между собою пересекаются, что почти сливаются.

Поэтому мне в любом конкурсе дорог его рост, не в смысле количества участников, оно обычно тоже растет, но не потому, что мы кого-то заставляем в нем участвовать, а потому что появляются новые предложения от самого конкурса. Поэтому в каждом из конкурсов цикла «Мерзляковка приглашает друзей» мне дорого прежде всего то, что ни один из них не стоит на месте. Раз в два года, мы проводим их не для галочки, а для того, чтобы опять предложить что-то интересное. У духовиков несколько лет это не получалось. И в первый раз через несколько лет перерыва мы проводим в этом году конкурс духовиков. Очень надеемся, что у нас получится.

Мне дорого, чтобы конкурс не стал никаким привычным, чтобы он стал таким элементом творческого развития училища, самого отдела, предлагая какие-то новые возможности его участникам.

— Наши взгляды на профессию настолько схожи, что мне иногда даже страшно. Потому что я знаю, сколько сомнений мне это доставляет, и я понимаю, что он неизбежно приходит к тем же самым сомнениям. Причём сомнения, прежде всего, заключаются в следующем: «А я действительно могу принести какую-то пользу в том, что я делаю или нет?» Это польза не в меркантильном значении слова, а в том смысле, что если я что-то делаю и оно другому человеку может быть интересно, значит, вот в этом и заключается польза моей работы.

Когда младший сын начал заниматься, меня больше всего напрягало, что надо будет слушать эти страшные скрипы. Представьте, ни одного дня этого не было, он сразу зазвучал! То есть это, конечно, были открытые струны, но это называется природный звук. Он никогда не был супервиртуозом. Он отличный скрипач, Консерваторию прекрасно закончил, в оркестре играет.

Наши взгляды на музыкальные произведения расходятся регулярно. И мы очень много спорим, рассуждаем. Он советуется всегда. Он очень доверяет, видимо, и доверяет не просто каким-то профессиональным моим знаниям, а доверяет прежде всего тому, что я скажу откровенно. И вот этой откровенности в моих суждениях он, по-моему, доверяет больше всего.

Когда он несколько лет назад заканчивал ассистентуру-стажировку у Юрия Ивановича Симонова, он придумал один очень интересный проект. Этот проект заключается в том, что он исполняет ряд сочинений современных композиторов, чего Юрий Иванович не любит категорически, а он осмелился это сделать. Юрий Иванович это принял в результате! Он исполняет большой концерт из произведений современных композиторов, причем не композиторов конца 20 века, которых мы тоже называем современными, а сегодняшнего дня, совершенно, может быть, неизвестных никому композиторов. Но ему это было интересно. Ему интересна интерпретация.

О, сколько мы копьев сломали в этих разговорах, сколько слушали. После этого он писал работу, и я подсказала ему её направление. Я говорю: «Понимаешь, Паш, судя по тому, как ты рассуждаешь, твоя дирижерская деятельность в данном конкретном проекте, в данном конкретном случае, в этой программе, это своего рода музыкальная режиссура». И в результате он написал свою дипломную работу, «Дирижёрская интерпретация как вид музыкальной режиссуры». И написал её на примере тех произведений, которые он дирижировал.

И программа не просто вышла, она вышла много раз. Он дирижировал её в разных городах. И вот тогда Юрий Иванович с этим согласился.

— Можно назвать это и советом. Вот такое изречение: «учитель найдется – был бы ученик».

Желаю быть учеником. Учителей себе надо находить. В консерватории я нашла своего научного руководителя, я нашла ее на первых лекциях. Это была профессор Лидия Львовна Христиансен –блестящий музыковед, владеющий многими иностранными языками, легко выступающий на этих иностранных языках, прекрасный знаток. Её основной темой была музыка Бартока. Она писала обо всем очень легко, и та смелость и та свобода суждений, которую я нашла в ее лекциях, дала мне понять, что я нашла своего учителя. Не просто близкого, талантливого человека, который меня многому научит, таких учителей в моей жизни было много, но Учителя с большой буквы. Это тот человек, с которым я всё время мысленно до сих пор советуюсь.

Это был человек, мыслящий каждую секунду. Когда в консерватории первый раз, на одной из самых первых лекций она читала зарубежную музыку, я про себя подумала: «Если она потом возьмет меня на то, чтобы писать диплом, это для меня будет счастье». И Лидия Львовна не просто согласилась, а сказала: «Конечно!».

Я за всю свою жизнь выяснила, что чем талантливее человек, тем он «проще». Чем большего человек в своей жизни сам сумел добиться, тем он больше ценит других людей. Чем свободнее человек общается с другими людьми, чем он более открыт и не чванлив, тем он сам по себе, значит, большего стоит. И вот Лидия Львовна была олицетворением всего этого одновременно. Понимаете? Свобода общения, при этом полное отсутствие любой практической цели, кроме одной: «Я люблю музыку. Я её изучаю. Я музыковед» — вот это единственная цель.

Я была потрясена, когда, приехав к ней через двенадцать или четырнадцать лет после завершения обучения, я увидела, что у неё под столом стояло десять (!) чемоданов научных работ, которые она совершенно не надеялась опубликовать и даже не стремилась к этому. Её много публиковали, печатали постоянно, но она к этому не стремилась. Она тогда сказала мне, показывая на эти чемоданы: «Знаете, Надечка, за эти годы я много чего написала…»

Мне удалось прочитать несколько из этих работ, они были напечатаны на машинке, что-то уже даже желтело, потому что оно годами лежало. Но вот эта часть её жизни волновала гораздо меньше. Напечатают – напечатают, не напечатают – не надо.
Это очень интересно. Нетривиальное мышление, глубокое знание своего дела и ответственность перед самим собой, потому что, повторю, ей было неважно — не оценили, значит, не оценили.

Поэтому учитель найдётся, был бы ученик. Очень советую искать себе учителей.