Воспоминания о Леониде Николаевиче Павлове Ирины Валентиновны Тимохиной
Ирина Валентиновна Тимохина - куратор дирижерского-хорового, теоретического и вокального отделений, дирижер хора теоретического отделения, хормейстер Детского хора ДМШ АМУ при МГК им. П.И. Чайковского, преподаватель дирижерско-хорового отделения
Я была на втором курсе, когда Леонид Николаевич впервые пришёл к нам на хор — тогда он часто заменял болевшего руководителя, Адриана Петровича Александрова. Сначала это были «замены на время болезни», а уже к нашему третьему курсу Леонид Николаевич стал заведующим дирижерско-хорового отделения. С этого момента у хора началась совершенно новая жизнь.
На первую репетицию хора он не просто пришёл — он влетел: стремительно и на подъёме. Ворвался на репетицию, словно на крыльях: сразу стало ясно, что сейчас начнётся что-то совершенно другое. Мы спели первый аккорд, он остановил, сделал несколько точных замечаний — и просто взмахнул рукой. И хор, словно в фантастическом фильме, за секунду превратился в единый организм: те же люди, тот же аккорд — а звучание стало иным. И началась работа.
У Леонида Николаевича был удивительный жест — по-настоящему хоровой: удобный, чёткий, собранный, со внутренним стержнем. В его дирижировании чувствовалось, что он работает не только рукой – он был как единый монолит, на который можно опереться.
Он редко углублялся в длинные объяснения — он показывал. Причём показывал ярко, артистично, так, что задача становилась понятна без лишних слов. Басам и альтам он неизменно указывал: «пойте с грудью» — и мог просто постучать по груди, и звук сразу «вставал на место». Тенорам — «пойте бровями»: он задирал брови, выпучивал глаза, делал это эмоционально и точно — и хорист сразу понимал, какой реакции он добивается и зачем. От партии сопрано он добивался округлого, но светлого, мягкого звука — без крика.
Эта его артистичность работала не на эффект, а на результат. Если нужно, он мог рассмешить хор — превратиться в «мокрого воробья», изобразить любое животное. И всё это разряжало обстановку, снимало зажимы, возвращало внимание — после чего он снова взмахивал рукой, и хор отвечал тем звуком, который требовался. И тогда хор звучал так, как должен звучать: басы — как басы, тенора — прозрачно и нежно, альты — с опорой, сопрано — округло и светло. В целом хор начинал звучать почти как орган.
Особой школой была работа над интонацией. У Леонида Николаевича был безупречный слух, и он не пропускал ни малейшей фальши. Но главное — он умел
работать над интонацией так, что это приносило удовольствие. Даже распевания у него были не «вокальные» в привычном смысле: чаще — гармонические, на слух, на слушание; иногда он просто настраивал хор хроматической гаммой, как инструмент.
Любая интонационная задача превращалась не в «чистку ради чистки», а в живую музыкальную, художественную работу: каждую интонацию нужно было прожить и сделать своей. Техническая работа шла без отрыва от смысла — над содержанием мы начинали думать с первого прикосновения к произведению; он настраивал хор так, чтобы мы сразу входили в нужную эмоциональную и духовную стихию. Он был настойчив: пока каждый не прочувствует и не сделает так, как нужно, он не отступал.
При этом Леонид Николаевич удивительно грамотно выстраивал репетицию: мог долго останавливаться на важной детали, но организовывал работу так, чтобы никто не «выключался». Даже когда партия молчала, она продолжала работать — слушала, собиралась, училась. Леонид Николаевич умел ставить задачу так, что она становилась и ясной, и выполнимой. Каждая репетиционная задача обязательно преследовала конкретную, определенную цель. Например, над мужским вступлением в обработке русской народной песни А. Свешникова «Вниз по матушке-по Волге» мы работали над четырьмя тактами почти 40 минут. Но он не сдавался и не проходил одно и то же до бесконечности. Повторение у него всегда шло с новой задачей — так, чтобы мы действительно росли. Наблюдать за этим было высочайшей школой для хормейстеров; я уверена, многие используют увиденное до сих пор.
Отдельно нужно сказать о его умении выбирать репертуар. Он брал произведения «беспроигрышные» — те, что написаны так, что в хоре звучат хорошо уже сами по себе. Но когда он прикладывал к ним свой труд, они превращались в настоящие шедевры. При этом он понимал специфику учебного хора: концертов у нас было не слишком много, жизнь не превращалась в бесконечные выступления. Репертуар подбирался так, чтобы за время учебного процесса успеть научить – на одном и том же материале росли и новичок, и сильный студент.
Сильные могли работать как помощники дирижёра — с разрешения Леонида Николаевича вести занятия с отдельной группой хора. И всё же он умел делать и «невероятное» быстро. Мы часто участвовали в фестивале «Московская осень», где звучит современная, порой странная музыка. Помню, одно произведение Мераба Гагнидзе мы подготовили буквально за две репетиции: сначала невозможно понять, что именно мы поём, но в итоге это складывалось в интересную партитуру.
Первые произведения, которые он стал с нами разучивать для исполнения на отчётном концерте в Большом зале консерватории, были два номера из «Пушкинского венка» Г. Свиридова — «Наташа» и «Зорю бьют» — русская народная песня «Девка по саду ходила» в обработке В. Калистратова и мотет О. Мессиана.
Хор и до этого выступал в консерватории и исполнял серьёзную программу (например, кантата «Весна» С. Рахманинова), но это было с оркестром и в составе сводного хора. Именно с Леонидом Николаевичем хор стал выступать сольно, как отдельный коллектив.
Выбранные произведения были очень разными. Тесситура — не высокая, ноты на первый взгляд не запредельно сложные, но Леонид Николаевич находил в них такие глубины и такие тонкости, что мы могли совершенствовать их бесконечно — и хотели это делать.
Мотет О. Мессиана Леонид Николаевич взял из дипломной работы одного студента, который сам не очень справлялся: всего страница, но там масса диезов и бемолей, да и сам материал был студентам не очень понятен. И вдруг это произведение было преподнесено так, что всё встало на место: выстроился динамический ансамбль, а жест был таким ясным, что стало понятно, как это должно звучать.
Отдельно стоит отметить то, как он работал над номером «Зорю бьют». Это произведение поётся с закрытым ртом. Как он подводил к кульминации, какие краски делал! На репетициях в какой-то момент он будто «взрывался»: мог вскочить, подбежать к хору, топнуть ногой — не от злости, а чтобы дать хору дополнительную опору, «удар», от которого удобно оттолкнуться и прозвучать плотнее. И мы действительно «взрывались» на кульминации, погружаясь в свиридовскую музыкальную пучину. Ему не нужно было объяснять — он показывал. Он разговаривал с хором руками.
В итоге программа была готова — наступил день концерта. Я хорошо помню, как Леонид Николаевич волновался. Вообще он был человеком уверенным, артистичным, динамичным, но перед выступлением говорил несколько строже обычного, даже повышал голос. Таким образом собирал прежде всего самого себя — и мы, как будущие хормейстеры, это видели и понимали его состояние.
Но главное — у нас было чувство, что мы уже на репетициях поём так хорошо, что хочется этим поделиться. Леонид Николаевич умел довести форму хора, «как спортсменов к Олимпиаде»: распределить работу так, чтобы произведение дозрело к нужному моменту.
На этот концерт он разрешил петь по папкам с нотами. До этого даже дипломы мы исполняли наизусть. Здесь же, хотя мы знали материал вдоль и поперёк (он разбирал произведения «по косточкам», и мы слышали их во всех сочетаниях), папка давала дополнительную свободу и уверенность.
И удивительно: на концерте ему уже не нужно было превращаться в «орла», в «гром и молнию» или изображать «журчащий ручей». Жест стал скупее — потому что всё главное было сделано на репетициях. А мы, помня его энергию, как будто незримо продолжали её на сцене: он лишь слегка обозначал партию — и хор отвечал той силой, которую он вложил в нас заранее, отзываясь всем своим организмом.
И вот здесь естественно возникает следующий слой — дисциплина: чтобы такая точность работала на сцене, ей нужен порядок в повседневности. Это одно из условий качества: если хор — инструмент, то инструмент должен быть собран всегда, а не только к концерту.
А с Леонидом Николаевичем дисциплина изменилась сразу. Во-первых, опоздавших перестали пускать на репетицию. Раньше десять минут опоздания с других занятий, шуршание, переговоры внутри хора — увы, случались. С Леонидом
Николаевичем это стало невозможным. Он фиксировал всё чётко, а сама работа была организована так, что отвлекаться было просто некуда.
Позже у него появились и более строгие требования: он не разрешал петь в других коллективах, в том числе в храме — не из неприятия религии или не из неприязни к церковным хорам, а из ответственности за звучание нашего хора. Его хор пел в определённой манере — академической, округлой, восходящей к традиции Синодального училища, к школе А. Свешникова, школе В. Соколова. В другом коллективе поют иначе; человек приносит «инородное» звучание, и начинается цепная реакция — приходится перестраивать не одного, а уже многих. Он понимал: хор уникален – это его ученики и его труд.
При этом он был невероятно внимателен к людям и обладал потрясающей интуицией. Если чувствовал, что подросток «выпадает» из хора, увлекается чем-то на стороне, перестаёт быть частью общего дела, — он мог тут же вызвать родителей, и ситуация быстро купировалась. Он возвращал человека в хор.
Дисциплина касалась и внешнего, сценического вида: ему были важны любые мелочи — как хор выглядит, как стоит, какие папки и как их держат. Выход на сцену был почти отдельным искусством: уже по тому, как хор стоит, становилось ясно, как он будет петь — потому что всё было безупречно. Перед концертом он обязательно говорил о туфлях, юбках, бабочках, костюмах, даже о еде и питье — ему было важно всё.
Он ввёл и лёгкое самоуправление: появилась староста хора — у нас это была Марина Николаевна Цатурян, его первая ученица. Постепенно пошли и «реформы» в организации учебного процесса — небольшие, но очень логичные и точные. Например, если раньше хор был три раза в неделю (понедельник, вторник и четверг), то добавилась ещё и пятница. Все этому были рады: хора стало достаточно, и при этом мы успевали соскучиться по нему в среду и отдохнуть за выходные.
В начале каждого учебного года он стал сам повторять дипломные произведения: чтобы первокурсники услышали, как звучит хор, а сам хор настроился на готовом материале. И только затем начиналась работа над новыми дипломами. Таким образом он включал первокурсников в уже звучащий репертуар.
Со временем, даже когда он уже не мог выходить к хору с тем прежним «огнём», оставалась созданная им система. Звучание коллектива не рушилось: мог выйти дирижировать сильный студент — и у него был готовый инструмент, который можно настроить под себя, «подкрутить гайки», чтобы он заискрился. Леонид Николаевич эту систему наладил.
И, пожалуй, самый точный знак того, что это была именно Школа, случился на отпевании. Встали студенты разных лет — за сорок лет приехали выпускники — и запели как единый хор. Так звучит преемственность, когда созданная традиция не исчезает вместе с человеком, а продолжает жить в его учениках.
На первую репетицию хора он не просто пришёл — он влетел: стремительно и на подъёме. Ворвался на репетицию, словно на крыльях: сразу стало ясно, что сейчас начнётся что-то совершенно другое. Мы спели первый аккорд, он остановил, сделал несколько точных замечаний — и просто взмахнул рукой. И хор, словно в фантастическом фильме, за секунду превратился в единый организм: те же люди, тот же аккорд — а звучание стало иным. И началась работа.
У Леонида Николаевича был удивительный жест — по-настоящему хоровой: удобный, чёткий, собранный, со внутренним стержнем. В его дирижировании чувствовалось, что он работает не только рукой – он был как единый монолит, на который можно опереться.
Он редко углублялся в длинные объяснения — он показывал. Причём показывал ярко, артистично, так, что задача становилась понятна без лишних слов. Басам и альтам он неизменно указывал: «пойте с грудью» — и мог просто постучать по груди, и звук сразу «вставал на место». Тенорам — «пойте бровями»: он задирал брови, выпучивал глаза, делал это эмоционально и точно — и хорист сразу понимал, какой реакции он добивается и зачем. От партии сопрано он добивался округлого, но светлого, мягкого звука — без крика.
Эта его артистичность работала не на эффект, а на результат. Если нужно, он мог рассмешить хор — превратиться в «мокрого воробья», изобразить любое животное. И всё это разряжало обстановку, снимало зажимы, возвращало внимание — после чего он снова взмахивал рукой, и хор отвечал тем звуком, который требовался. И тогда хор звучал так, как должен звучать: басы — как басы, тенора — прозрачно и нежно, альты — с опорой, сопрано — округло и светло. В целом хор начинал звучать почти как орган.
Особой школой была работа над интонацией. У Леонида Николаевича был безупречный слух, и он не пропускал ни малейшей фальши. Но главное — он умел
работать над интонацией так, что это приносило удовольствие. Даже распевания у него были не «вокальные» в привычном смысле: чаще — гармонические, на слух, на слушание; иногда он просто настраивал хор хроматической гаммой, как инструмент.
Любая интонационная задача превращалась не в «чистку ради чистки», а в живую музыкальную, художественную работу: каждую интонацию нужно было прожить и сделать своей. Техническая работа шла без отрыва от смысла — над содержанием мы начинали думать с первого прикосновения к произведению; он настраивал хор так, чтобы мы сразу входили в нужную эмоциональную и духовную стихию. Он был настойчив: пока каждый не прочувствует и не сделает так, как нужно, он не отступал.
При этом Леонид Николаевич удивительно грамотно выстраивал репетицию: мог долго останавливаться на важной детали, но организовывал работу так, чтобы никто не «выключался». Даже когда партия молчала, она продолжала работать — слушала, собиралась, училась. Леонид Николаевич умел ставить задачу так, что она становилась и ясной, и выполнимой. Каждая репетиционная задача обязательно преследовала конкретную, определенную цель. Например, над мужским вступлением в обработке русской народной песни А. Свешникова «Вниз по матушке-по Волге» мы работали над четырьмя тактами почти 40 минут. Но он не сдавался и не проходил одно и то же до бесконечности. Повторение у него всегда шло с новой задачей — так, чтобы мы действительно росли. Наблюдать за этим было высочайшей школой для хормейстеров; я уверена, многие используют увиденное до сих пор.
Отдельно нужно сказать о его умении выбирать репертуар. Он брал произведения «беспроигрышные» — те, что написаны так, что в хоре звучат хорошо уже сами по себе. Но когда он прикладывал к ним свой труд, они превращались в настоящие шедевры. При этом он понимал специфику учебного хора: концертов у нас было не слишком много, жизнь не превращалась в бесконечные выступления. Репертуар подбирался так, чтобы за время учебного процесса успеть научить – на одном и том же материале росли и новичок, и сильный студент.
Сильные могли работать как помощники дирижёра — с разрешения Леонида Николаевича вести занятия с отдельной группой хора. И всё же он умел делать и «невероятное» быстро. Мы часто участвовали в фестивале «Московская осень», где звучит современная, порой странная музыка. Помню, одно произведение Мераба Гагнидзе мы подготовили буквально за две репетиции: сначала невозможно понять, что именно мы поём, но в итоге это складывалось в интересную партитуру.
Первые произведения, которые он стал с нами разучивать для исполнения на отчётном концерте в Большом зале консерватории, были два номера из «Пушкинского венка» Г. Свиридова — «Наташа» и «Зорю бьют» — русская народная песня «Девка по саду ходила» в обработке В. Калистратова и мотет О. Мессиана.
Хор и до этого выступал в консерватории и исполнял серьёзную программу (например, кантата «Весна» С. Рахманинова), но это было с оркестром и в составе сводного хора. Именно с Леонидом Николаевичем хор стал выступать сольно, как отдельный коллектив.
Выбранные произведения были очень разными. Тесситура — не высокая, ноты на первый взгляд не запредельно сложные, но Леонид Николаевич находил в них такие глубины и такие тонкости, что мы могли совершенствовать их бесконечно — и хотели это делать.
Мотет О. Мессиана Леонид Николаевич взял из дипломной работы одного студента, который сам не очень справлялся: всего страница, но там масса диезов и бемолей, да и сам материал был студентам не очень понятен. И вдруг это произведение было преподнесено так, что всё встало на место: выстроился динамический ансамбль, а жест был таким ясным, что стало понятно, как это должно звучать.
Отдельно стоит отметить то, как он работал над номером «Зорю бьют». Это произведение поётся с закрытым ртом. Как он подводил к кульминации, какие краски делал! На репетициях в какой-то момент он будто «взрывался»: мог вскочить, подбежать к хору, топнуть ногой — не от злости, а чтобы дать хору дополнительную опору, «удар», от которого удобно оттолкнуться и прозвучать плотнее. И мы действительно «взрывались» на кульминации, погружаясь в свиридовскую музыкальную пучину. Ему не нужно было объяснять — он показывал. Он разговаривал с хором руками.
В итоге программа была готова — наступил день концерта. Я хорошо помню, как Леонид Николаевич волновался. Вообще он был человеком уверенным, артистичным, динамичным, но перед выступлением говорил несколько строже обычного, даже повышал голос. Таким образом собирал прежде всего самого себя — и мы, как будущие хормейстеры, это видели и понимали его состояние.
Но главное — у нас было чувство, что мы уже на репетициях поём так хорошо, что хочется этим поделиться. Леонид Николаевич умел довести форму хора, «как спортсменов к Олимпиаде»: распределить работу так, чтобы произведение дозрело к нужному моменту.
На этот концерт он разрешил петь по папкам с нотами. До этого даже дипломы мы исполняли наизусть. Здесь же, хотя мы знали материал вдоль и поперёк (он разбирал произведения «по косточкам», и мы слышали их во всех сочетаниях), папка давала дополнительную свободу и уверенность.
И удивительно: на концерте ему уже не нужно было превращаться в «орла», в «гром и молнию» или изображать «журчащий ручей». Жест стал скупее — потому что всё главное было сделано на репетициях. А мы, помня его энергию, как будто незримо продолжали её на сцене: он лишь слегка обозначал партию — и хор отвечал той силой, которую он вложил в нас заранее, отзываясь всем своим организмом.
И вот здесь естественно возникает следующий слой — дисциплина: чтобы такая точность работала на сцене, ей нужен порядок в повседневности. Это одно из условий качества: если хор — инструмент, то инструмент должен быть собран всегда, а не только к концерту.
А с Леонидом Николаевичем дисциплина изменилась сразу. Во-первых, опоздавших перестали пускать на репетицию. Раньше десять минут опоздания с других занятий, шуршание, переговоры внутри хора — увы, случались. С Леонидом
Николаевичем это стало невозможным. Он фиксировал всё чётко, а сама работа была организована так, что отвлекаться было просто некуда.
Позже у него появились и более строгие требования: он не разрешал петь в других коллективах, в том числе в храме — не из неприятия религии или не из неприязни к церковным хорам, а из ответственности за звучание нашего хора. Его хор пел в определённой манере — академической, округлой, восходящей к традиции Синодального училища, к школе А. Свешникова, школе В. Соколова. В другом коллективе поют иначе; человек приносит «инородное» звучание, и начинается цепная реакция — приходится перестраивать не одного, а уже многих. Он понимал: хор уникален – это его ученики и его труд.
При этом он был невероятно внимателен к людям и обладал потрясающей интуицией. Если чувствовал, что подросток «выпадает» из хора, увлекается чем-то на стороне, перестаёт быть частью общего дела, — он мог тут же вызвать родителей, и ситуация быстро купировалась. Он возвращал человека в хор.
Дисциплина касалась и внешнего, сценического вида: ему были важны любые мелочи — как хор выглядит, как стоит, какие папки и как их держат. Выход на сцену был почти отдельным искусством: уже по тому, как хор стоит, становилось ясно, как он будет петь — потому что всё было безупречно. Перед концертом он обязательно говорил о туфлях, юбках, бабочках, костюмах, даже о еде и питье — ему было важно всё.
Он ввёл и лёгкое самоуправление: появилась староста хора — у нас это была Марина Николаевна Цатурян, его первая ученица. Постепенно пошли и «реформы» в организации учебного процесса — небольшие, но очень логичные и точные. Например, если раньше хор был три раза в неделю (понедельник, вторник и четверг), то добавилась ещё и пятница. Все этому были рады: хора стало достаточно, и при этом мы успевали соскучиться по нему в среду и отдохнуть за выходные.
В начале каждого учебного года он стал сам повторять дипломные произведения: чтобы первокурсники услышали, как звучит хор, а сам хор настроился на готовом материале. И только затем начиналась работа над новыми дипломами. Таким образом он включал первокурсников в уже звучащий репертуар.
Со временем, даже когда он уже не мог выходить к хору с тем прежним «огнём», оставалась созданная им система. Звучание коллектива не рушилось: мог выйти дирижировать сильный студент — и у него был готовый инструмент, который можно настроить под себя, «подкрутить гайки», чтобы он заискрился. Леонид Николаевич эту систему наладил.
И, пожалуй, самый точный знак того, что это была именно Школа, случился на отпевании. Встали студенты разных лет — за сорок лет приехали выпускники — и запели как единый хор. Так звучит преемственность, когда созданная традиция не исчезает вместе с человеком, а продолжает жить в его учениках.