Система домашнего образования в семье композитора С.С. Прокофьева
16.10.2026
Автор: Эвелина Талипова
Система домашнего образования в семье композитора С.С. Прокофьева
Автор - Талипова Эвелина
2 курс, духовое отделение
Данная работа написана по материалам «Автобиографии» Сергея Сергеевича Прокофьева — одного из главных источников о его детстве и юности. В своих мемуарах композитор подробно, с присущей ему иронией и прямотой, описал систему домашнего воспитания, роль родителей и первые шаги в музыке. Настоящий текст представляет собой аналитический пересказ этих воспоминаний, сжатый до ключевых эпизодов и объединённый общей линией: как именно либеральный подход матери и отца сформировал творческую личность будущего композитора.
Сергей Сергеевич Прокофьев родился в 1891 году в селе Сонцовка Екатеринославской губернии. Его отец, Сергей Алексеевич, ученый-агроном, был приглашен Д.Д.Сонцовым на должность управляющего имением и, по воспоминаниям сына, получал к жалованью в 1 200 рублей 20% от доходов Сонцовки, что к концу его жизни составляло очень приличную сумму. В семье не бедствовали: Прокофьевы могли позволить себе хороший рояль («Шрёдер»).
Мать — Мария Григорьевна — была пианисткой, «недурно играла на рояле» и, по воспоминаниям Прокофьева, могла проводить за инструментом до шести часов в день. Играла она музыку исключительно хорошую: сонаты Бетховена; прелюдии, мазурки и вальсы Шопена; реже что-то из Листа. Из русских классиков — П.И. Чайковского и А.Г. Рубинштейна. Портрет последнего висел над роялем. Мария Григорьевна очень любила симфонии Гайдна и Моцарта, и когда Сережа подрос, часто играла их с ним в четыре руки.
Прокофьев был поздним и единственным выжившим ребенком (две старшие сестры умерли в младенчестве), что отчасти объясняет ту атмосферу обожания и внимания, которая его окружала. На момент его рождения отцу почти исполнилось 45, матери было 36.
Мать — Мария Григорьевна — была пианисткой, «недурно играла на рояле» и, по воспоминаниям Прокофьева, могла проводить за инструментом до шести часов в день. Играла она музыку исключительно хорошую: сонаты Бетховена; прелюдии, мазурки и вальсы Шопена; реже что-то из Листа. Из русских классиков — П.И. Чайковского и А.Г. Рубинштейна. Портрет последнего висел над роялем. Мария Григорьевна очень любила симфонии Гайдна и Моцарта, и когда Сережа подрос, часто играла их с ним в четыре руки.
Прокофьев был поздним и единственным выжившим ребенком (две старшие сестры умерли в младенчестве), что отчасти объясняет ту атмосферу обожания и внимания, которая его окружала. На момент его рождения отцу почти исполнилось 45, матери было 36.
Мать начинала свои занятия по фортепиано с упражнений Ганона и этюдов Черни. Играла в основном в среднем регистре и иногда отводила в пользование сына две верхние октавы, по которым он «выстукивал свои детские эксперименты»¹. Вскоре ребёнок стал подсаживаться к роялю самостоятельно, пытаясь подобрать что-то из сыгранного ею. Мать не прогоняла его — напротив, этот естественный интерес только поощряла.
Исключительные музыкальные способности проявились довольно рано.
Музыка звучала в доме постоянно. Ложась спать, Сережа нередко спорил с бабушкой, что именно сейчас мама играет, и почти всегда оказывался прав.
В три года он подошел к маме и сказал:
—Мама, я сочинил рапсодию Листа.
Мама рассмеялась и объяснила, что рапсодия — это музыкальное произведение, а Лист — фамилия композитора, который его сочинил. И, конечно, никак невозможно сочинить рапсодию Листа. Посмотрела — и тут же объяснила ему нотную грамоту: «Сергушечка, ноты пишутся на пяти линеечках, а не на девяти, и с перегородочками, а не без них.».
К концу лета 1896 года относится первое сочинение — «Индейский галоп» (в тот год в Индии был страшный голод, взрослые обсуждали новости между собой, а он слушал, и под большим впечатлением придумал такое название), который, в прочем, был очень скоро переименован рукой Марии Григорьевны в «Индийский», что нравилось Сергушечке меньше.
Исключительные музыкальные способности проявились довольно рано.
Музыка звучала в доме постоянно. Ложась спать, Сережа нередко спорил с бабушкой, что именно сейчас мама играет, и почти всегда оказывался прав.
В три года он подошел к маме и сказал:
—Мама, я сочинил рапсодию Листа.
Мама рассмеялась и объяснила, что рапсодия — это музыкальное произведение, а Лист — фамилия композитора, который его сочинил. И, конечно, никак невозможно сочинить рапсодию Листа. Посмотрела — и тут же объяснила ему нотную грамоту: «Сергушечка, ноты пишутся на пяти линеечках, а не на девяти, и с перегородочками, а не без них.».
К концу лета 1896 года относится первое сочинение — «Индейский галоп» (в тот год в Индии был страшный голод, взрослые обсуждали новости между собой, а он слушал, и под большим впечатлением придумал такое название), который, в прочем, был очень скоро переименован рукой Марии Григорьевны в «Индийский», что нравилось Сергушечке меньше.
«Отсутствие си-бемоля не стоит отнести в счёт симпатии лидийскому ладу...Мать, однако, объяснила, что с черненькой будет лучше и без дальнейших рассуждений внесла си-бемоль», — пишет Прокофьев в своей Автобиографии. Юный композитор стеснялся чёрных клавиш.
В этот же период Сергушечка напишет еще несколько пьес. В приезд Екатерины Лященко, которая очень любила играть с Марией Григорьевной, Серёжа скажет маме:
—Мамочка, я хочу написать марш в четыре руки.
Мама опять рассмеялась: это ведь музыка, которую невозможно подобрать, а нужно складывать в голове! Тем не менее, марш получился — как-никак, первая партитура!
Все эти произведения были отвезены Тётей Таней в Петербург, где их начисто переписали и внесли в красивый альбом «Сочинения Сереженьки Прокофьева». Таким образом, в альбоме оказалась музыка, записанная чужой рукой, затем музыка, записанная рукой композитора, и, наконец, музыка в четыре руки. Альбом сохранен и сейчас находится в РГАЛИ.
Родители уделяли большое внимание образованию сына, в программу которого входило раннее изучение языков. Наняли гувернантку-француженку, причём мать специально ездила за ней в Варшаву – более чем за тысячу километров от Сонцовки. Образование сына ставилось выше любых бытовых неудобств.
Мать относилась к его музыкальным занятиям с большой осторожностью, стремясь не отбить интерес ребёнка скучной зубрёжкой. Она сокращала технические упражнения до минимума, постепенно увеличивая время занятий с двадцати минут в день до часа, и постоянно расширяла репертуар, покупая нотные сборники (сочинения Стробля, фон-Арка, Черни). Она не допускала «долбёжки» и, как только пьеса начинала складываться, сразу приступала к следующей. Таким образом, количество сыгранной музыки было огромно. Прежде чем дать пьесу, мать проигрывала и оценивала её сама; если не находила ее достаточно интересной — приступала к следующей.
После исполнения они вместе обсуждали музыку: что нравится, что не нравится и почему, какая тональность, гармония и отклонения. Такой подход развил в мальчике раннюю самостоятельность суждений и беглое чтение нот, но имел и обратную сторону — небрежность исполнения и нечистота техники, с которыми, как пишет Прокофьев в автобиографии, пришлось еще на протяжении многих лет бороться в консерватории. Однако уже в десятилетнем возрасте он имел собственную точку зрения на музыкальные сочинения и мог ее защищать.
В январе 1900 года Серёжу впервые взяли в Москву. Там он посетил Большой театр, где давали оперу «Фауст». Мать специально выбрала этот спектакль, надеясь, что сын узнает знакомые по домашнему исполнению мелодии. Много лет спустя, когда Наталья Ильинична Сац спросит у него, что запомнилось ему больше всего, он ответит: «Конечно, оркестр!».
По возвращении в Сонцовку он сказал матери:
—Теперь я собираюсь писать оперу!
Мать ответила:
—Как можешь ты написать оперу? Зачем говорить такие вещи, которые ты исполнить не сможешь?
—А вот увидишь!
Сюжет оперы вышел из детских игр. Сам Прокофьев в своей Автобиографии отмечал, что по форме сюжет «Великана» — commedia dell'arte, где был придуман лишь «скелет», а все остальное исполнители импровизировали.
В этот же период Сергушечка напишет еще несколько пьес. В приезд Екатерины Лященко, которая очень любила играть с Марией Григорьевной, Серёжа скажет маме:
—Мамочка, я хочу написать марш в четыре руки.
Мама опять рассмеялась: это ведь музыка, которую невозможно подобрать, а нужно складывать в голове! Тем не менее, марш получился — как-никак, первая партитура!
Все эти произведения были отвезены Тётей Таней в Петербург, где их начисто переписали и внесли в красивый альбом «Сочинения Сереженьки Прокофьева». Таким образом, в альбоме оказалась музыка, записанная чужой рукой, затем музыка, записанная рукой композитора, и, наконец, музыка в четыре руки. Альбом сохранен и сейчас находится в РГАЛИ.
Родители уделяли большое внимание образованию сына, в программу которого входило раннее изучение языков. Наняли гувернантку-француженку, причём мать специально ездила за ней в Варшаву – более чем за тысячу километров от Сонцовки. Образование сына ставилось выше любых бытовых неудобств.
Мать относилась к его музыкальным занятиям с большой осторожностью, стремясь не отбить интерес ребёнка скучной зубрёжкой. Она сокращала технические упражнения до минимума, постепенно увеличивая время занятий с двадцати минут в день до часа, и постоянно расширяла репертуар, покупая нотные сборники (сочинения Стробля, фон-Арка, Черни). Она не допускала «долбёжки» и, как только пьеса начинала складываться, сразу приступала к следующей. Таким образом, количество сыгранной музыки было огромно. Прежде чем дать пьесу, мать проигрывала и оценивала её сама; если не находила ее достаточно интересной — приступала к следующей.
После исполнения они вместе обсуждали музыку: что нравится, что не нравится и почему, какая тональность, гармония и отклонения. Такой подход развил в мальчике раннюю самостоятельность суждений и беглое чтение нот, но имел и обратную сторону — небрежность исполнения и нечистота техники, с которыми, как пишет Прокофьев в автобиографии, пришлось еще на протяжении многих лет бороться в консерватории. Однако уже в десятилетнем возрасте он имел собственную точку зрения на музыкальные сочинения и мог ее защищать.
В январе 1900 года Серёжу впервые взяли в Москву. Там он посетил Большой театр, где давали оперу «Фауст». Мать специально выбрала этот спектакль, надеясь, что сын узнает знакомые по домашнему исполнению мелодии. Много лет спустя, когда Наталья Ильинична Сац спросит у него, что запомнилось ему больше всего, он ответит: «Конечно, оркестр!».
По возвращении в Сонцовку он сказал матери:
—Теперь я собираюсь писать оперу!
Мать ответила:
—Как можешь ты написать оперу? Зачем говорить такие вещи, которые ты исполнить не сможешь?
—А вот увидишь!
Сюжет оперы вышел из детских игр. Сам Прокофьев в своей Автобиографии отмечал, что по форме сюжет «Великана» — commedia dell'arte, где был придуман лишь «скелет», а все остальное исполнители импровизировали.
Действие 1: Великан пугает девушку Устинью. Друзья Сергеев и Егоров (прообразы самого композитора и его товарища, фамилии образованы от имен прообразов) спасают её, оставляя визитные карточки. На следующий день, придя в гости, они видят следы пребывания Великана (он съел обед Устиньи) и решают сообщить о злодее королю.
Действие 2: В лесу Сергеев выслеживает Великана, называющего себя царём. Во дворце Сергеев просит у короля войско. Король соглашается, но в этот момент мимо проходит Великан и подслушивает их план. В лесу происходит битва: Великан побеждает, Егоров ранен, но Сергеев возвращается с подкреплением.
Действие 3: Во время празднества у Устиньи король заявляет, что не может бороться с Великаном, проклинает всех и... закалывается ножом. Потрясённые гости провозглашают: «Да здравствует наш Великан!» .
Финал действительно неожиданный. Отец настаивал на том, чтобы закончить оперу как-то иначе, хотя бы примирением Великана и Короля (нечего сыну становиться революционером), но Серёжа был непреклонен.
В конце оперы, после фразы «Да здравствует наш Великан!» тремоло в правой руке поднималось всё выше, и выше, и выше, пока наконец не превосходило диапазон фортепиано. Мать сначала хотела исправить это, но потом сказала, что «пределы клавиатуры не должны стеснять фантазии молодого композитора».
Здесь особенно проявляется особенность ее подхода, присущая,пожалуй, всей системе домашнего образования Серёжи: мать не запрещает, не исправляет, а осторожно направляет или вовсе позволяет нарушать все правила ради фантазии!
Помимо музыкального, родители систематически взялись за общее образование сына. Отец преподавал ему русский язык, арифметику, географию и историю, мать — иностранные языки (она неплохо знала немецкий, французский) и Закон Божий.
Музыкальные занятия продолжались. Мать постоянно совершенствовала свое собственное исполнительское мастерство, и, бывая в Петербурге, брала уроки фортепиано. Она с одобрением рассказывала о методах А. Рубинштейна, который мог заставить ученика повторять пассаж три сотни или пять сотен раз, однако с сыном по-прежнему придерживалась своей системы: главное — заинтересовать, расширять горизонт и ни в коем случае не оттолкнуть зубрёжкой.
В девять лет Сережа уже играл Моцарта и лёгкие сонаты Бетховена. Простые пьесы он транспонировал в другие тональности, и мать, развивая его самостоятельность, спрашивала, в какой из них звучание лучше (обычно лучше оказывалось в оригинале). Выученное он охотно играл для слушателей, много импровизировал за роялем.
В следующий приезд в Москву Серёжу показали сыну знакомых — двадцатипятилетнему студенту Консерватории, ученику Танеева Юрию Николаевичу Померанцеву. Юрий немного позанимался с ним гармонией, объяснил основные принципы, однако юный композитор применять их особо не спешил: «Наоборот, приятно было не обращать внимания на параллельные квинты и октавы, не думать о каденциях и ведении голосов!».
Померанцев посоветовал показать Серёжу самому Танееву и договорился о встрече.
Посмотрев наброски сочинений, Танеев похвалил Серёжу и порекомендовал родителям пригласить на лето в Сонцовку выпускника Консерватории, который занимался бы с Серёжей не только гармонией, но и композицией и музыкальной литературой. Иначе Серёжа мог бы усвоить ошибки, от которых впоследствии было бы очень непросто отделаться. Родители посовещались и согласились.
Так, спустя время, в Сонцовку на лето 1902 и 1903 года был приглашен двадцативосьмилетний Рейнгольд Морицевич Глиэр.
Утром он проводил урок фортепиано с Серёжей, на котором обязательно присутствовала мать, чтобы после отъезда Глиэра продолжать обучение по его методике.
Затем, после завтрака, был урок теории и, конечно же, композиции, а также музыкальной литературы, где изучались в том числе формы сонат Бетховена. Вечером они играли вдвоем скрипичные сонаты Моцарта: Рейнгольд Морицевич на скрипке, Серёжа на фортепиано.
Один из приехавших в Сонцовку гостей спросил у Глиэра: правда ли, что некоторые композиторы могут импровизировать за роялем несколько часов подряд? Глиэр ответил положительно, сел за рояль и сыграл фантазию на народную тему. Затем предложил сделать то же самое Сереже, на что тот ответил, что будет импровизировать только на свою тему. Глиэр согласился. Эта склонность работать со своими материалами сохранилась у Прокофьева на всю жизнь.
Глиэр был очень хорошим педагогом. Он постоянно совмещал теорию с практикой, стараясь, прежде всего, не оттолкнуть. Глиэр объяснял понятия музыкального предложения и периода, сразу переходя к заданию: сочинить четыре такта, заканчивающихся на пятой ступени (половинный каданс), затем ещё четыре такта с полным кадансом в основной тональности. Далее следовала модуляция в родственную тональность (например, в шестую ступень) с возвращением к исходному материалу. Так была построена трёхчастная форма (песенная). Повторение первого раздела могло сопровождаться изменением фигурации. Это позволило Прокофьеву за короткое время создать несколько пьес, а впоследствии – около семидесяти фортепианных «песенок» (среди которых встречались марши и романсы).
Глиэр также знакомил ученика с диапазоном, тембром и типичными приёмами игры на различных оркестровых инструментах. На примерах из сонат Бетховена или «Песен без слов» Ф. Мендельсона он предлагал Серёже представить, какой инструмент мог бы исполнить тот или иной аккорд, пассаж или мелодию.Так познания в оркестровке значительно продвинулись. Затем последовало сочинение симфонии. Глиэр разъяснил структуру сонатного allegro и принципы строения симфонии.
В конце дня мать обычно спрашивала: «Что ты сделал за сегодня? И доволен ли ты тем, что сделал?».
Зимой 1904 года Серёжу повезли в Санкт-Петербург. Наступала пора выбрать учебное заведение. Прежде всего стоит отметить, что Мария Григорьевна и Сергей Алексеевич показывали Сергея Сергеевича Танееву и Померанцеву, покупали новый рояль и оплачивали приезды Глиэра и многочисленные уроки с ним не ради того, чтобы сделать из Серёжи великого артиста или композитора, — наоборот, они хотели, чтобы Серёжа отправился учиться в гимназию и впоследствии стал государственным служащим, а музыка оставалась бы для него
радостью и приятным времяпрепровождением.
Но тут вмешался Глазунов. Серёжу показывали ему два раза: он играл «Пир во время чумы», Александр Константинович хвалил и долго разговаривал с Марией Григорьевной. В следующий раз он посетил Прокофьевых сам:
—Я пришёл, чтобы попытаться уговорить отдать Вашего сына в консерваторию, — сказал он, —если ребенка, обладающего такими способностями, как ваш, нельзя отдать в консерваторию, то кого же можно?
Родители выразили свои сомнения: они предпочитали для сына профессию гражданского инженера или архитектора, которая позволила бы заниматься музыкой параллельно, «по-любительски». Глазунов возразил, что при столь выдающихся способностях любительский уровень не даст таланту раскрыться, а совмещение с серьёзной немузыкальной карьерой неизбежно отодвинет музыку на второй план.
Стали готовиться к поступлению в консерваторию. Родители усиленно готовили Серёжу к вступительным экзаменам по общеобразовательным предметам: отец занимался с ним 5 часов в день. Сам Прокофьев, позднее, напишет, что это «принесло много пользы, но отняло кучу времени и сил», поскольку общеобразовательные дисциплины в консерватории были заметно слабее, чем в гимназии.
Вступительные экзамены, как и ожидалось, Сережа выдержал хорошо: арифметика, русский, немецкий, французский и Закон Божий— 4, география — 5.
На экзамен по специальной теории 13-летний Прокофьев взял две полные папки своих сочинений, что составляло контраст со взрослыми «бородатыми» студентами: один из них пришел на экзамен с одним романсом, причём без аккомпанемента.
Успешно сдав все экзамены, Серёжа был принят в консерваторию. Его определили в класс специального фортепиано к профессору А.А. Винклеру, курс теории и композиции параллельно вели А.К. Лядов и Н.А. Римский-Корсаков.
Таким образом, домашнее образование Прокофьева строилось парадоксально: чем меньше родители давили на музыкальные занятия Серёжи и думали о музыке как о будущей его профессии, тем сильнее развивались в сыне внутренняя мотивация, независимость суждений и готовность нарушать правила. Счастливое, свободное детство, вероятно, стало истоком той жизнерадостности, лучезарности и искристости, которые отличают многие его сочинения. При этом ни мать, ни отец не были профессиональными педагогами — они действовали интуитивно, доверяя интересам ребёнка и создавая среду, где музыка была естественной формой жизни и игры. Именно отсутствие жёстких рамок, страха перед ошибкой и зубрёжки позволило Прокофьеву сформировать самостоятельность мышления, способность отстаивать свою точку зрения, отсутствие боязни музыкальных экспериментов и полную творческую раскованность и свободу в поисках своего собственного музыкального языка и стиля.