Воспоминания о Леониде Николаевиче Павлове Марины Николаевны Цатурян

С. Расскажите о Ваших впечатлениях от первой встречи с Леонидом Николаевичем Павловым.

МН. Прежде всего, я хотела бы отметить, что я была первой студенткой Леонида Николаевича в нашем училище, чем, с одной стороны, горжусь, а с другой стороны, понимаю, что это, конечно, очень большая ответственность.

С 1984 года вся моя творческая и профессиональная жизнь была связана с именем Леонида Николаевича. Начался учебный год, заведующим дирижерско-хорового отделения был Александров Адриан Петрович. Меня взяли на второй курс, потому что я училась в хоровой школе «Восход». И Адриан Петрович сказал: «Деточка, не волнуйся, специальность у тебя начнётся через две недели, потому что твой новый педагог, которого мы пригласили из Госхора – Леонид Николаевич Павлов, – сейчас находится в гастрольной поездке с хором, в Италии».

Две недели прошли очень быстро, я с нетерпением ждала своего нового педагога, очень волновалась. Помню, сидела на первом этаже училища и подходила почти к каждому мужчине, который заходил в училище, с вопросом: «Здравствуйте! Извините, пожалуйста, Вы – Леонид Николаевич Павлов?» Я не знала, как он выглядит – в то время не было Интернета и нельзя было заранее посмотреть, как выглядит мой педагог. И наконец вошёл Леонид Николаевич – молодой, красивый, в очках и белом костюме, только что приехавший из Италии. Я, ожидая его на первом этаже училища, подумала: «Это точно мой педагог: самый лучший, самый красивый». Я подошла к нему и сказала: «Я Ваша студентка». Он посмотрел на меня и сказал: «Ну, давай знакомиться, Марина, выберем программу, познакомимся с тобой». Такой у нас была первая встреча, и с тех пор до последних дней жизни Леонида Николаевича мы были вместе. Конечно, забыть это невозможно.

В первый год работы в училище по специальности у Леонида Николаевича было только две студентки – две Марины, – потому что он работал также и в Госхоре. Но со временем его класс увеличился, и со следующего года, поскольку Адриан Петрович уже плохо себя чувствовал, Леонид Николаевич стал руководителем хора дирижерско-хорового отделения. Надо сказать, что с ним хор зазвучал иначе. Раньше хор участвовал только в сводных выступлениях с симфоническим оркестром (С. Рахманинов «Весна», дирижер Л. Николаев) и делал государственную программу по дирижированию. С приходом Леонида Николаевича хор стал выступать самостоятельно на различных концертных площадках Москвы.

Каждый урок по специальности с Леонидом Николаевичем был особенно ярким, как спектакль. Нужно отметить, что на уроках мы занимались техникой дирижирования, разбором хоровых партитур (от простых до сложных), знакомились с биографиями и творчеством композиторов. Также Леонид Николаевич обладал энциклопедическими знаниями: прекрасно знал математику, географию, историю. Неслучайно в его кабинете до сих пор висит географическая карта мира – он часто спрашивал студентов о географическом положении разных городов, столиц, стран, рек. Все это было связно с изучаемыми произведениями, творчеством и биографиями композиторов. На уроках было очень интересно, в том числе и потому, что я как студентка узнавала много нового в различных областях искусства – в музыке, живописи, архитектуре.

Я очень хорошо помню Леонида Николаевича, и он всегда в моём сердце. Честно говоря, до сих пор не могу поверить, что моего педагога уже нет. За неделю до его ухода мне посчастливилось душевно поговорить с ним, вспомнить наши занятия и поездки с хором, посмотреть старые фотографии. К сожалению, через неделю его не стало.

Он был удивительным человеком. Говорят, незаменимых людей нет, но заменить Леонида Николаевича невозможно. Конечно, придут другие люди – интересные музыканты-хоровики, профессионалы, – и мы сейчас воспитываем молодые таланты, но он останется незаменимым. Леонид Николаевич был яркой и выдающейся личностью, продолжателем традиций русского хорового искусства А. Свешникова и С. Казанского. Леонид Николаевич навсегда останется в наших сердцах, и мы постараемся сохранить и продолжить его традиции.

С. Расскажите о самом ярком событии, связанном с Леонидом Николаевичем.

МН. Каждая встреча с Леонидом Николаевичем была яркой и незабываемой. Но, конечно, надо вспомнить наши выступления, например, в Большом и Рахманиновском залах Московской консерватории. Леонид Николаевич выходил на сцену и от него исходила невероятная творческая энергия. Было удивительно, как он вёл большой коллектив за собой, буквально творя шедевр искусства. В моменты кульминаций (особенно в духовной музыке) создавалось впечатление, будто мы улетаем на крыльях куда-то вверх.

С. Какие профессиональные качества Леонида Николаевича Вам кажутся самыми ценными?

МН. Хотелось бы отметить, что Леонид Николаевич как прекрасный хоровой дирижёр обладал огромной творческой энергетикой, долго и скрупулёзно работал над звуком и фразировкой хора. Под его управлением у хора было уникальное мягкое и светлое звучание, построенное на традициях русской и зарубежной классики, духовной музыки. Важно заметить, что сам Леонид Николаевич сочинял хоровую музыку для смешанного состава хора, что свидетельствует о высочайшем уровне профессионализма.

С. Что Вам дало общение с Леонидом Николаевичем?

МН. Всё, что я сейчас имею – профессиональную работу в училище, работу с детским хором, мое становление как профессионала, как педагога, – всё это благодаря Павлову Леониду Николаевичу, поскольку он был моим первым Учителем. Ему я обязана всей творческой жизнью.

Воспоминания о Леониде Николаевиче Павлове Тараса Юрьевича Ясенкова

Вопрос 1: Расскажите о Ваших впечатлениях от первой встречи с Леонидом Николаевичем Павловым.

Здесь лучше, наверное, начать с короткой предыстории. Моя мама очень хотела, чтобы я поступал на фортепианное отделение. Со мной в классе училась девочка Женя Мовчан, ее мама была дирижером-хоровиком (сейчас она уже профессор консерватории). Она тогда сказала моей маме: «Да зачем вашему мальчику всю жизнь сидеть за роялем? Он у вас достаточно общительный». Именно она посоветовала моей маме идти только на дирижерско-хоровое отделение, на консультацию к Леониду Николаевичу Павлову. И, собственно говоря, с этого момента моя судьба была предопределена.

Меня привели к нему в училище в 30-й класс. Класс был полон народу. Так как я, маленький мальчик, пришел на консультацию, Леонид Николаевич попросил всех выйти из класса, чтобы я не так сильно волновался, и начал меня тестировать со стандартными «винегретами».

Попросил поиграть. Он очень по-доброму, по-отечески отнесся ко мне, поэтому даже если я что-то делал не так, все было в порядке. И самое главное, что он сразу же начал меня учить. Он мне начал сразу давать рекомендации, советы, подсказал, с чем лучше будет поступать в училище. Сразу же начал учить меня, как петь микстом, с первой нашей встречи.

Мое самое главное первое впечатление, что Леонид Николаевич – это такой добрый-добрый дедушка с очень мягкими руками. У него были достаточно крупные руки, но он так ласково положил мне их на плечо. На тот момент я еще не знал, насколько это строгий руководитель.

Вопрос 2: Расскажите о самом ярком событии, связанном с Леонидом Николаевичем.

На самом деле, ярких впечатлений очень много, но все эти впечатления неотделимы от хора, потому что Леонид Николаевич ассоциировался для меня именно с нашей «хоровой семьей».

Помню гастроли в Германию, где Леонид Николаевич был для нас не только руководителем – он следил за нами, как наш отец. Он нас не ругал, даже когда мы попали, простите, в немецкую полицию или когда кто-то потерял паспорт – он достаточно спокойно, с ясным рассудком решал с нами все текущие проблемы.

Помню также то, как он давал нам, живущим в общежитии, деньги на фрукты. На самом деле, таких небольших впечатлений разных лет очень много, и все они складываются в общую яркую картину.

Вопрос 3: Какие профессиональные качества Леонида Николаевича Вам кажутся самыми ценными?

Наверное, это все те профессиональные качества, которые являются самыми ценными для любого руководителя и для любого дирижера. Это строгость, четкость, принципиальность, твердость в решениях. Леонид Николаевич умел принимать решения – пусть и не всегда приятные, но полезные для всех. И именно благодаря этому наш хор так замечательно жил и существовал.

Вопрос 4: Что Вам дало общение с Леонидом Николаевичем?

Лично мне общение с Леонидом Николаевичем дало, в первую очередь, большую-большую хоровую семью. Те люди, которые присутствовали на отпевании Леонида Николаевича – это все друг другу «музыкальные родственники». Я не беру сейчас профессиональные навыки, которые мы получили, когда пели под его руководством, потому что, на мой взгляд, профессиональные навыки сливаются во что-то единое, что мы получаем от всех наших педагогов. Самое главное, что дал мне Леонид Николаевич – это общение с другими людьми. Он стал для меня «проводником» в хоровой мир.

Воспоминания о Леониде Николаевиче Павлове Марины Михайловны Карповой

Во время моей учебы в нашем родном училище (1972-1976) и затем первых лет работы в нем (с 1982 г.) «хоровая жизнь» нашего отделения протекала спокойно, планомерно и вполне академично. С приходом Леонида Николаевича в качестве руководителя хора жизнь, что называется, закипела: концерты, конкурсы, гастроли по нашей стране и за рубежом, участие в театральных и музыкальных общественно-патриотических проектах – все это результат его творческого «непокоя», артистического и педагогического таланта! Любое выступление нашего хора вызывало гордость всех преподавателей нашего коллектива.

Особенно мне запомнилось исполнение хором музыки Г. Свиридова и Р. Щедрина – настоящее, глубокое, несмотря на юный возраст певцов, «взрослое» исполнение, в котором чувствовалась опора на вековые традиции русской хоровой школы.

Что касается личного общения, то оно бывало иногда остро, противоречиво, как и положено в творческом коллективе, но это научило меня ценить конструктивность в обсуждении разноречивых мнений и уважительность по отношению к моим дорогим коллегам.

Воспоминания о Леониде Николаевиче Павлове Ирины Валентиновны Тимохиной

Я была на втором курсе, когда Леонид Николаевич впервые пришёл к нам на хор — тогда он часто заменял болевшего руководителя, Адриана Петровича Александрова. Сначала это были «замены на время болезни», а уже к нашему третьему курсу Леонид Николаевич стал заведующим дирижерско-хорового отделения. С этого момента у хора началась совершенно новая жизнь.

На первую репетицию хора он не просто пришёл — он влетел: стремительно и на подъёме. Ворвался на репетицию, словно на крыльях: сразу стало ясно, что сейчас начнётся что-то совершенно другое. Мы спели первый аккорд, он остановил, сделал несколько точных замечаний — и просто взмахнул рукой. И хор, словно в фантастическом фильме, за секунду превратился в единый организм: те же люди, тот же аккорд — а звучание стало иным. И началась работа.

У Леонида Николаевича был удивительный жест — по-настоящему хоровой: удобный, чёткий, собранный, со внутренним стержнем. В его дирижировании чувствовалось, что он работает не только рукой – он был как единый монолит, на который можно опереться.

Он редко углублялся в длинные объяснения — он показывал. Причём показывал ярко, артистично, так, что задача становилась понятна без лишних слов. Басам и альтам он неизменно указывал: «пойте с грудью» — и мог просто постучать по груди, и звук сразу «вставал на место». Тенорам — «пойте бровями»: он задирал брови, выпучивал глаза, делал это эмоционально и точно — и хорист сразу понимал, какой реакции он добивается и зачем. От партии сопрано он добивался округлого, но светлого, мягкого звука — без крика.

Эта его артистичность работала не на эффект, а на результат. Если нужно, он мог рассмешить хор — превратиться в «мокрого воробья», изобразить любое животное. И всё это разряжало обстановку, снимало зажимы, возвращало внимание — после чего он снова взмахивал рукой, и хор отвечал тем звуком, который требовался. И тогда хор звучал так, как должен звучать: басы — как басы, тенора — прозрачно и нежно, альты — с опорой, сопрано — округло и светло. В целом хор начинал звучать почти как орган.

Особой школой была работа над интонацией. У Леонида Николаевича был безупречный слух, и он не пропускал ни малейшей фальши. Но главное — он умел

работать над интонацией так, что это приносило удовольствие. Даже распевания у него были не «вокальные» в привычном смысле: чаще — гармонические, на слух, на слушание; иногда он просто настраивал хор хроматической гаммой, как инструмент.

Любая интонационная задача превращалась не в «чистку ради чистки», а в живую музыкальную, художественную работу: каждую интонацию нужно было прожить и сделать своей. Техническая работа шла без отрыва от смысла — над содержанием мы начинали думать с первого прикосновения к произведению; он настраивал хор так, чтобы мы сразу входили в нужную эмоциональную и духовную стихию. Он был настойчив: пока каждый не прочувствует и не сделает так, как нужно, он не отступал.

При этом Леонид Николаевич удивительно грамотно выстраивал репетицию: мог долго останавливаться на важной детали, но организовывал работу так, чтобы никто не «выключался». Даже когда партия молчала, она продолжала работать — слушала, собиралась, училась. Леонид Николаевич умел ставить задачу так, что она становилась и ясной, и выполнимой. Каждая репетиционная задача обязательно преследовала конкретную, определенную цель. Например, над мужским вступлением в обработке русской народной песни А. Свешникова «Вниз по матушке-по Волге» мы работали над четырьмя тактами почти 40 минут. Но он не сдавался и не проходил одно и то же до бесконечности. Повторение у него всегда шло с новой задачей — так, чтобы мы действительно росли. Наблюдать за этим было высочайшей школой для хормейстеров; я уверена, многие используют увиденное до сих пор.

Отдельно нужно сказать о его умении выбирать репертуар. Он брал произведения «беспроигрышные» — те, что написаны так, что в хоре звучат хорошо уже сами по себе. Но когда он прикладывал к ним свой труд, они превращались в настоящие шедевры. При этом он понимал специфику учебного хора: концертов у нас было не слишком много, жизнь не превращалась в бесконечные выступления. Репертуар подбирался так, чтобы за время учебного процесса успеть научить – на одном и том же материале росли и новичок, и сильный студент.

Сильные могли работать как помощники дирижёра — с разрешения Леонида Николаевича вести занятия с отдельной группой хора. И всё же он умел делать и «невероятное» быстро. Мы часто участвовали в фестивале «Московская осень», где звучит современная, порой странная музыка. Помню, одно произведение Мераба Гагнидзе мы подготовили буквально за две репетиции: сначала невозможно понять, что именно мы поём, но в итоге это складывалось в интересную партитуру.

Первые произведения, которые он стал с нами разучивать для исполнения на отчётном концерте в Большом зале консерватории, были два номера из «Пушкинского венка» Г. Свиридова — «Наташа» и «Зорю бьют» — русская народная песня «Девка по саду ходила» в обработке В. Калистратова и мотет О. Мессиана.

Хор и до этого выступал в консерватории и исполнял серьёзную программу (например, кантата «Весна» С. Рахманинова), но это было с оркестром и в составе сводного хора. Именно с Леонидом Николаевичем хор стал выступать сольно, как отдельный коллектив.

Выбранные произведения были очень разными. Тесситура — не высокая, ноты на первый взгляд не запредельно сложные, но Леонид Николаевич находил в них такие глубины и такие тонкости, что мы могли совершенствовать их бесконечно — и хотели это делать.

Мотет О. Мессиана Леонид Николаевич взял из дипломной работы одного студента, который сам не очень справлялся: всего страница, но там масса диезов и бемолей, да и сам материал был студентам не очень понятен. И вдруг это произведение было преподнесено так, что всё встало на место: выстроился динамический ансамбль, а жест был таким ясным, что стало понятно, как это должно звучать.

Отдельно стоит отметить то, как он работал над номером «Зорю бьют». Это произведение поётся с закрытым ртом. Как он подводил к кульминации, какие краски делал! На репетициях в какой-то момент он будто «взрывался»: мог вскочить, подбежать к хору, топнуть ногой — не от злости, а чтобы дать хору дополнительную опору, «удар», от которого удобно оттолкнуться и прозвучать плотнее. И мы действительно «взрывались» на кульминации, погружаясь в свиридовскую музыкальную пучину. Ему не нужно было объяснять — он показывал. Он разговаривал с хором руками.

В итоге программа была готова — наступил день концерта. Я хорошо помню, как Леонид Николаевич волновался. Вообще он был человеком уверенным, артистичным, динамичным, но перед выступлением говорил несколько строже обычного, даже повышал голос. Таким образом собирал прежде всего самого себя — и мы, как будущие хормейстеры, это видели и понимали его состояние.

Но главное — у нас было чувство, что мы уже на репетициях поём так хорошо, что хочется этим поделиться. Леонид Николаевич умел довести форму хора, «как спортсменов к Олимпиаде»: распределить работу так, чтобы произведение дозрело к нужному моменту.

На этот концерт он разрешил петь по папкам с нотами. До этого даже дипломы мы исполняли наизусть. Здесь же, хотя мы знали материал вдоль и поперёк (он разбирал произведения «по косточкам», и мы слышали их во всех сочетаниях), папка давала дополнительную свободу и уверенность.

И удивительно: на концерте ему уже не нужно было превращаться в «орла», в «гром и молнию» или изображать «журчащий ручей». Жест стал скупее — потому что всё главное было сделано на репетициях. А мы, помня его энергию, как будто незримо продолжали её на сцене: он лишь слегка обозначал партию — и хор отвечал той силой, которую он вложил в нас заранее, отзываясь всем своим организмом.

И вот здесь естественно возникает следующий слой — дисциплина: чтобы такая точность работала на сцене, ей нужен порядок в повседневности. Это одно из условий качества: если хор — инструмент, то инструмент должен быть собран всегда, а не только к концерту.

А с Леонидом Николаевичем дисциплина изменилась сразу. Во-первых, опоздавших перестали пускать на репетицию. Раньше десять минут опоздания с других занятий, шуршание, переговоры внутри хора — увы, случались. С Леонидом

Николаевичем это стало невозможным. Он фиксировал всё чётко, а сама работа была организована так, что отвлекаться было просто некуда.

Позже у него появились и более строгие требования: он не разрешал петь в других коллективах, в том числе в храме — не из неприятия религии или не из неприязни к церковным хорам, а из ответственности за звучание нашего хора. Его хор пел в определённой манере — академической, округлой, восходящей к традиции Синодального училища, к школе А. Свешникова, школе В. Соколова. В другом коллективе поют иначе; человек приносит «инородное» звучание, и начинается цепная реакция — приходится перестраивать не одного, а уже многих. Он понимал: хор уникален – это его ученики и его труд.

При этом он был невероятно внимателен к людям и обладал потрясающей интуицией. Если чувствовал, что подросток «выпадает» из хора, увлекается чем-то на стороне, перестаёт быть частью общего дела, — он мог тут же вызвать родителей, и ситуация быстро купировалась. Он возвращал человека в хор.

Дисциплина касалась и внешнего, сценического вида: ему были важны любые мелочи — как хор выглядит, как стоит, какие папки и как их держат. Выход на сцену был почти отдельным искусством: уже по тому, как хор стоит, становилось ясно, как он будет петь — потому что всё было безупречно. Перед концертом он обязательно говорил о туфлях, юбках, бабочках, костюмах, даже о еде и питье — ему было важно всё.

Он ввёл и лёгкое самоуправление: появилась староста хора — у нас это была Марина Николаевна Цатурян, его первая ученица. Постепенно пошли и «реформы» в организации учебного процесса — небольшие, но очень логичные и точные. Например, если раньше хор был три раза в неделю (понедельник, вторник и четверг), то добавилась ещё и пятница. Все этому были рады: хора стало достаточно, и при этом мы успевали соскучиться по нему в среду и отдохнуть за выходные.

В начале каждого учебного года он стал сам повторять дипломные произведения: чтобы первокурсники услышали, как звучит хор, а сам хор настроился на готовом материале. И только затем начиналась работа над новыми дипломами. Таким образом он включал первокурсников в уже звучащий репертуар.

Со временем, даже когда он уже не мог выходить к хору с тем прежним «огнём», оставалась созданная им система. Звучание коллектива не рушилось: мог выйти дирижировать сильный студент — и у него был готовый инструмент, который можно настроить под себя, «подкрутить гайки», чтобы он заискрился. Леонид Николаевич эту систему наладил.

И, пожалуй, самый точный знак того, что это была именно Школа, случился на отпевании. Встали студенты разных лет — за сорок лет приехали выпускники — и запели как единый хор. Так звучит преемственность, когда созданная традиция не исчезает вместе с человеком, а продолжает жить в его учениках.

- Расскажите о вашем первом впечатлении от знакомства с Виталием Семеновичем.

- В училище я поступил в 1998 году. На курсе у меня были друзья-тромбонисты, в том числе прекрасный тромбонист Дмитрий Толпегов. Мы, конечно, рассказывали друг другу о своих педагогах: я о Рафаэле Оганесовиче Багдасаряне, солисте Большого театра, а он мне – о Виталии Семеновиче Киселеве, солисте БСО им. П.И. Чайковского. Тогда меня впечатлили рассказы о тяжёлом комплексе упражнений на тромбоне, которым занимался Виталий Семенович с учениками.

В 2017 году я начал вести в училище класс кларнета, и с Виталием Семёновичем, как с коллегой и заведующим отделом, мы обсуждали творческие и организационные вопросы. Поэтому с 2017 года у меня появилась возможность на более тесном уровне познакомиться с его личностью. На тот момент для меня Виталий Семенович уже ассоциировался с плодотворной, насыщенной работой по совершенствованию исполнительского мастерства, был неразрывно связан с восхищенными рассказами его студентов, которые были моими сокурсниками.

- А каким было ваше самое яркое впечатление, связанное с Виталием Семеновичем?

- Виталий Семёнович представлял собой пример самозабвенного следования профессиональному подходу в своём деле. К себе он предъявлял самые высокие требования. Впечатляющим оказался факт того, что Виталий Семенович мог заниматься на своем инструменте по 10-12 часов в день. Я, будучи кларнетистом, а также из общения с коллегами-исполнителями на медных духовых инструментах, понимаю, насколько это тяжело. Если на деревянных духовых другой принцип игры, постановка амбушюра более расслабленная, то на медных играют с достаточно сильным прижимом. Это говорит о том, настолько Виталий Семенович был привержен своему делу, чтобы находить в себе силы и мотивацию ежедневно посвящать столько времени занятиям и инструменту.

- Какие профессиональные качества Вам кажутся самыми ценными в нем?

- Общаясь с Виталием Семеновичем более плотно, как коллега, я обратил внимание на степень отстаивания им профессионального подхода в обучении. Учитывая то, что в училище при консерватории дети профессионально ориентированные, сюда поступают одни из самых сильных ребят, Виталий Семенович был очень требовательным на зачётных экзаменах. Он мог, не стесняясь, своим коллегам, уважаемым педагогам и заслуженным артистам России, профессорам Московской консерватории указывать на недостатки игры их учеников, ведь мы все занимаемся общим делом и заинтересованы в том, чтобы наши студенты показывали наивысший результат. При регулярных занятиях со студентом бывает, что замыливается глаз, ты можешь чего-то не замечать. И если человек стесняется, опасается говорить о промахах, то и рост студента как исполнителя замедляется.

Виталий Семёнович радел за общее дело, за наш духовой отдел, и он мог абсолютно спокойно и уверенно говорить о том, на что стоит обратить внимание, какие, по его мнению, есть недостатки и недочеты.

При таком профессиональном подходе Виталий Семенович был очень корректен и вежлив со своими коллегами и учениками: не оскорблял, не повышал голос. Это проявлялось даже в его внешности, он был всегда элегантен. И к его мнению всегда прислушивались, уважая человека, посвятившего всю жизнь музыке: уже будучи студентом Московской консерватории, он выиграл конкурс в Большой театр, а затем в оркестр БСО им. П.И.Чайковского и более 40 лет проработал там как солист.

В силу возраста у Виталия Семеновича возникли определённые проблемы со здоровьем, и он на уровне ощущения почувствовал, что не сможет играть на тромбоне как прежде. Ему об этом никто не говорил: ни дирижёр, ни коллеги, но он сам почувствовал что-то неуловимое. И он принял непростое для себя решение уйти из оркестра, потому что не мог себе позволить играть не на том уровне, на котором он привык и который достигал всю свою жизнь.

- Что лично Вам дало общение с Виталием Семеновичем?

- Все вышеперечисленные качества заслуживают внимания и порождают закономерные вопросы: а есть ли у меня эти качества? Отношусь ли я также профессионально к тому делу, которым занимаюсь? Также ли я корректен со своими коллегами, и также ли я радею за каждого своего студента? Когда Виталий Семенович был заведующим отделом, он был как отец для всех ребят, не важно на каком духовом инструменте они играли. Он никогда не ругал их. Мог пожурить, если студенты прогуливают или несерьезно относятся к делу, но он был за ребят, поддерживал их. На голосованиях всегда был против отчисления студентов, потому что причины возникновения проблем могли быть разные. Виталий Семенович верил в своих ребят, всегда давал шанс. И студенты старались проявить больше рвения в своей учебе, когда видели, какое им оказано доверие, хотели оправдать эту надежду. Поэтому уход Виталия Семеновича – очень большая утрата для нашего отдела, для училища и для всего музыкального мира. Он играл роль некого флагмана в мире тромбоновой музыки.

Виталий Семенович оказал большое влияние и на мою жизнь. Одно дело, когда нам рассказывают о людях, когда мы можем почитать о них в книгах, а другое, когда с человеком непосредственно соприкасаешься, и он своим примером, поступками показывает высочайший идеал, к которому мы все стараемся стремиться.

- Расскажите о Вашем первом впечатлении от знакомства с Виталием Семеновичем.

- Я познакомился с Виталием Семеновичем Киселевым в 1989 году: на моем поступлении в училище он сидел в приемной комиссии. А более тесное общение нас связало в 1997 году, когда я пришёл работать в оркестр. Мне посчастливилось работать бок о бок с Виталием Семеновичем на протяжении 25 лет. Он был человеком подтянутым, излучающим бешеную энергию. Виталий Семенович никогда не терял присутствия духа в разных жизненных ситуациях: у нас были многочисленные гастроли, и не всегда все было гладко и спокойно.

- Может, Вы могли бы назвать конкретные случаи, вспомнить показательные ситуации, характеризующие Виталия Семеновича?

- Однажды в Италии после концерта мы задержались в зале, переодеваясь и собирая вещи. Когда мы вышли, нас застало врасплох отсутствие автобусов, а ехать до гостиницы нужно несколько часов, в другой город. В нашей разновозрастной группе было человек пять-шесть. Некоторые разволновались: как же быть? Тогда Виталий Семенович уверил всех: «Ребята, спокойно, все будет хорошо». И что вы думаете? Через пять минут к нам уже подъезжал автобус, сделав круг. Мы прекрасно добрались. И таких случаев было огромное множество.

- Что лично вам дало общение с Виталием Семеновичем?

- Показателен описанный мною случай. Это вера в то, что всегда все будет хорошо, нужно лишь честно делать своё дело.

- Можете ли Вы охарактеризовать ваши впечатления о Виталии Семеновиче как о педагоге?

- Мне посчастливилось несколько раз присутствовать на его занятиях: то, как он общался со своими студентами, стало для меня хорошим примером. Доброжелательное отношение, что бы не происходило, потому что все студенты разные, к каждому нужен индивидуальный подход. Но прежде всего – улыбка и позитивный настрой.

- Какие профессиональные качества Вам кажутся в нем наиболее ценными?

- Поскольку я играю на контрафаготе, Виталий Семенович, будучи тромбонистом, сидел прямо за мной. Очень часто наши партии совпадали. В них было огромное количество оркестровых тонкостей, касающихся атаки или окончания звука: детали, на которые преподаватели не всегда имеют возможность и время обратить внимание. И такие тонкости, нюансы игры могут быть достигнуты только благодаря ежедневному труду непосредственно во время работы. Виталий Семенович помог мне с осознанием верного пути и нахождением правильного подхода.

- Расскажите о Вашем первом впечатлении от знакомства с Виталием Семеновичем.

- С Виталием Семеновичем Киселевым я познакомился при поступлении в наше музыкальное училище. Это было летом 1979 года. Виталий Семенович уже тогда участвовал в приемной комиссии, то есть педагогический стаж у него очень большой. Произвел он впечатление человека солидного, который говорит очень правильные вещи для музыканта. В его напутствиях всегда ощущалось стремление помочь, ведь мы все-таки инструменты родственные: тромбон и туба. Поэтому я всегда к нему прислушивался и многое от него перенял.

Потом нас объединили суровые будни учебного процесса, академические вечера, экзамены. Отучившись четыре года в училище, в 1983 году я поступил в консерваторию. Уже тогда я знал, что Виталий Семёнович с 1973 года работает в Большом симфоническом оркестре под управлением Владимира Ивановича Федосеева (с 1974). И я, будучи молодым студентом, даже не помышлял, что когда-нибудь в этой жизни мне посчастливится работать вместе с ним. А в 1991 году я устроился в Большой симфонический оркестр, и здесь уже очень близко во всех отношениях познакомился с Виталием Семеновичем. Мы, бас-тромбон и туба, сидим рядом в оркестре. Поэтому наше творчество всегда было совместным – и в исполнительском смысле, и в жизненном: друг другу мы всегда помогали.

- А каким было Ваше самое яркое впечатление, связанное с Виталием Семеновичем?

- Вся наша жизнь – яркое впечатление, особенно совместное творчество: оркестр очень много выезжал на гастроли, мы играли интереснейшие программы, давали концерты во многих городах, в том числе и за рубежом. Было отыграно такое количество произведений и охвачено такое количество композиторов, что хватило бы на каждую букву алфавита. И всегда Виталий Семенович был рядом, помогал. Так что ярких впечатлений было очень много. Одно из них связано с его юбилейными концертами. Виталий Семенович произвел фурор, сыграв на инструменте сольный номер в свое 75-летие.

- Какие профессиональные качества Вам кажутся самыми ценными в нем?

- Конечно, его отношение к профессии. Благодаря моему педагогу по тубе, Ларину Юрию Яковлевичу, я взял за правило приезжать на репетиции оркестра пораньше, чтобы разыграться, посмотреть сложные места в нотах, ведь в репертуаре было много трудных произведений, приходилось даже играть на разных инструментах. И к этому же времени приезжал и Виталий Семенович. Казалось бы, ему это не нужно, он и так все знает. Но он все равно приезжал и занимался, чтобы быть в форме. Такое отношение к профессии и общему делу – самое ценное его качество.

Виталий Семенович принимал участие в моем творческом росте, подсказывая всякого рода нюансы: и музыкальные, и жизненные. Но и к себе относился довольно критично. Самокритика лишней музыкантам не будет. Я думаю, чем больше музыкант, тем более критично он к себе относится. Просто будет делать свое дело.

Виталий Семенович всегда всем помогал. Очень жаль, что по большому счету люди уходят рано. Может быть, его отношение к инструменту повлияло на здоровье. Трудно сказать, потому что век духовика как музыканта не очень длинный. Например, Виталий Семенович ушел на пенсию в 70 лет. А он был в такой форме, поверьте мне, что еще работал бы и работал. И пример Виталия Семеновича показывает: чтобы быть ко всему готовым, надо трудиться и трудиться.