Я родился и жил в городе Липецке, провёл там всё своё детство, и, как обычный ребёнок, пошёл в музыкальную школу в 6 лет, где учился игре на фортепиано. В школе был хор, в котором я многие годы пел как солист. Это был первый опыт сольного исполнительства.
Теперь я понимаю, что именно благодаря тому, что я так рано соприкоснулся с музыкой, я стал профессионалом. Это мне очень сильно помогает, это большая опора для меня. Мне будет легче работать и в театре, и с дирижёром, и в любом ансамбле. Ведь и многие великие певцы не имели соответствующего образования, и в дальнейшем, на протяжении всей своей жизни, им приходилось многое навёрстывать. Как, например, в случае с Фёдором Ивановичем Шаляпиным и др., приехавшими в Москву из провинций и деревень. Хотя Шаляпин был гениальным певцом, и он мог обойтись без образования. Сам его гений помогал в общении с людьми и музыкантами. Он приобретал всё, что нужно, сам.
Потом, после того, как я окончил музыкальную школу в качестве пианиста, в моём творчестве был перерыв, который длился три года. За время отсутствия какой-либо музыкальной деятельности я понял, что хочу петь. Если у человека есть явная предрасположенность к вокалу, то она от него не денется уже никуда, и голос не даст жить спокойно. Сейчас я стараюсь развивать свои таланты дарованные мне Богом, работаю над технической составляющей, над обогащением творческого мышления и видения, знакомлюсь, изучаю и открываю новую для себя музыку.

Мерзляковское училище — это, конечно, первая ступень в консерваторию. Для певца самое главное — это чтобы было у кого учиться (потому что за своим педагогом можно убежать хоть на крайний север). Тут я попал в точку. У меня замечательный наставник, который учит меня образному мышлению. Я ему верю. А в процессе обучения вокалу это очень важно.
Я счастлив, что меня окружают хорошие люди, и это самое дорогое, что у меня сейчас есть. Благодаря им я становлюсь серьёзнее и умнее, начинаю понимать, в какое дело я, что называется, «вляпался». Мне нет спасения — я уже в море. И надо только плыть, для чего нужна огромная сила… Поэтому я хочу быть очень сильным певцом, к чему и стремлюсь.

Я уверен, что все дисциплины значимы и важны для меня. Я постоянно только повышаю свой уровень. Хотя думаю, что со временем всё второстепенное отойдёт на второй план, а подкованность и наученность останутся. Тогда в музыкальной жизни существовать будет легче.

Абсолютно обоюдно, потому что у хорошего музыканта одно помогает другому и без этого другого существовать не может. Наличие правильного звуковедения — это, безусловно, самое важное для певца. Это вырабатывание сказочно-красивого звука, который выделяется абсолютно правильно на всех нотах. А художественное мышление — это моё внутреннее видение — всё то, что я открываю публике своим голосом.
Оно должно быть у меня на протяжении всей творческой жизни, поскольку именно внутреннее воздействие на произведение помогает вокалу и с точки зрения тембра, и с точки зрения музыки, и с точки зрения характера. Самое главное, что должно быть в певце, — обладание вокалом. Невероятно красивый и яркий звук должен быть слышен во всём зале, даже на самом последнем ряду. И в то же время певец должен быть совершенным художником, потому что, как только он выходит на сцену и открывает рот, мгновенно становится понятно, какой это человек. Как сказала Елена Васильевна Образцова: «Мы на сцене все голенькие: сразу видно, кто дурак». И хорошо поющий дурак — уже не артист.

Полностью согласен. Мы выражаем этим «инструментом нашего тела» всё то, что чувствуем.

Всё, что делают мои связки и вся моя вокальная система, это все делают исключительно мои мозги. Исполнение произведения — это интеллектуальная работа. Вся та звуковая интерпретация, которая существует, это результат моего жизненного опыта (пока небольшого), наличия образования и всего того, что я придумал и постарался донести до слушателя.
Я благодарен педагогам и администрации за предоставленную возможность выступить в Большом зале консерватории — в этом гениальном зале, на исторической сцене, где пели все великие певцы. Самое приятное в таких концертах нашего училища — это принадлежность к академизму, ощущение, что все условия концерта помогают солисту: и зал, и акустика, и отсутствие какой-либо подзвучки и микрофонов. Тогда наша великая музыка и голос певца звучат живо, естественно, по-настоящему, на что и опирается академическая музыка.
Момент на сцене — важнейшая часть нашей деятельности. Он уникален. Записывая на микрофон, мы можем что-то подкорректировать, много раз прослушать, изменить, подкрутить несколько раз. А когда мы выходим на сцену, у нас уже нет второй попытки — всё, что мы делаем, должно быть идеальным. К сожалению, мы все зависимы от разных жизненных обстоятельств, но певец должен создать в себе такую систему, чтобы не реагировать на внешний мир и всегда сохранять планку высшего пилотажа. В этом, мне кажется, уникальность нашей деятельности и академической музыки. Мы должны сохранить эту неповторимость.

Певец-актёр на сцене — это абсолютно топорное, можно даже сказать тупое существо, которое обладает фантастическим ремеслом (правильным звуковедением). Но! Если в исполнение этого существа включаются душа, сердце и мозги, появляются образ, собственное прочтение. А для этого в первую очередь нужно знать, о чём пишет автор. Поскольку Свиридов написал музыку на текст стихотворений Пушкина, для меня это уже катастрофа, потому что необходимо всё это соединить, а значит — всё осмыслить в ракурсе своего музыкального образования. В романсах Свиридова, разумеется, есть принадлежность к моим корням, «русскости», красивой деревенской интеллигентности... Как раз это я с большим удовольствием хотел показать. Как сказал Дмитрий Хворостовский в своём интервью: «Это же о нас с вами. Это же о том, чем мы живём, что мы переживаем, что мы чувствуем».

Я считаю Дмитрия Хворостовского выдающимся певцом своего времени, за многое его уважаю. Он был первым исполнителем большого количества вокальных циклов Свиридова, благодаря чему он, а, если быть точнее, его дуэт с Михаилом Аркадьевым, уже вошёл в историю. Это историческая заслуга двух прекрасных музыкантов.
Можно вспомнить также Александра Филипповича Ведерникова — он тоже исполнял «Зорю бьют…» с хором под управлением Владимира Минина. Я считаю, что записи этих двух исполнителей — самые эталонные, которые мы сегодня можем услышать.

Музыка — это моя жизнь. На протяжение только пары секунд моей музыкальной жизни я понял, что ничего другого я делать не хочу, не могу и не буду.
Музыка для меня — и способ самопознания, потому что за вокалом стоит познание многомерности своего тела. Развитие голоса должно быть многоплановым. Описать этот процесс на бумаге невозможно — это результат передачи опыта от учителя к ученику. Это всегда глубоко индивидуально. Певец должен сам научиться «использовать» свой голос. Мозг каждого человека уникален, и он (мозг) сам решит, как уникально обозначить и зафиксировать в себе тот или иной опыт. Ведь инструмент певца гораздо сложнее других музыкальных инструментов. Каждый день вокалист сам себе настраивает струны, ищет меха, ищет деку (резонатор). Он, в отличие от инструменталистов, каждый день заново выстраивает свой голос. А наша ментальность каждый день разная. И получается, что певец формирует вокальную осознанность при смене ментальной активности.

Пожалуй, я вижу себя исполнителем, имеющим право на новое прочтение, потому что в этом случае будет говорить моя душа. Скорее, даже не исполнителем, а в какой-то степени автором, потому что всё, что написано в клавире, — это только помощь моему исполнению. Поэт написал стихи, композитор сочинил музыку, дирижёр отработал с коллективом, концертмейстер (если речь идёт о работе в дуэте или с хором) выучил аккомпанемент, режиссёры придумали и поставили. И я остался на сцене один. И, когда семь часов вечера пробило, работа закончилась, зрители вошли в зал, остаётся только одно: представить слушателям своё, оправданное прочтение.

Пока что только стремлюсь к этому и мечтаю. Оперный театр — это музыкальный космос, а до космоса ещё нужно долететь.

Меня вдохновляют мои успехи на музыкальном поприще. Вдохновляет, что у меня что-то начинает получаться. Потому что так я понимаю: я в музыке. Музыка меня спасает.

Мои вкусы могут показаться очень банальными. Я люблю романтическую музыку, высоко-романтическую трагедию, оперу — Верди, Чайковского. У меня особенная любовь к творчеству С. В. Рахманинова. Также люблю М. П. Мусоргского, советских композиторов, в том числе и Свиридова и А. Н. Пахмутову, духовную музыку (например Кастальского, Гречанинова, Архангельского, Чеснокова); из исполнителей: Ф. И. Шаляпина, Н. А. Обухову, И. К. Архипову, учителя моего преподавателя — А. А. Эйзена, — конечно же, Марию Калласс, Марио Дель Монако, Франко Корелли, Апполо Гранфорте, Джорджа Лондона и многих других.

Это уже признанные композиторы и признанная эпоха. Мне нечего сказать про них.

Всё будет по воле Божьей. Как люди говорят: хотите насмешить Господа Бога — расскажите ему о своих планах.
Мне бы хотелось быть артистом оперного театра первого плана, чтобы весь зал ждал меня с желанием увидеть моё откровение.

Я хотел бы сохранить искреннее отношение к своему творчеству. Ещё хотелось бы пожелать себе вокальной стабильности, потому что мы, певцы, очень подвержены изменениям внешней среды, что может повлиять на наше исполнение: сегодня я в голосе, а завтра — нет, — а на сцену всё равно надо выходить и петь, качественно. Хотелось бы в целом не меняться — кто-то бросает своё дело, кто-то уходит. А я бы хотел делать то, что я делаю всю жизнь.