Здравствуй, Полина! Годы далёкие. Учился я здесь с 1970 по 1974 год. Сейчас 2024-й год. Я как раз 50 лет назад окончил училище. Как вы понимаете, учиться я начал ещё раньше, хотя впервые появился в училище в 1969 году. Может быть, даже несколько раньше. Дело в том, что мой замечательный педагог – Валерия Вениаминовна Берлин (под такой фамилией она училась в училище на дирижерском отделении), вела сольфеджио и музыкальную литературу в Истринской музыкальной школе. Я сам из города Истра, двенадцать лет там прожил и всё время с гордостью говорю об этом. Пятнадцать лет прожил на территории Новоиерусалимского монастыря, когда тот не действовал, был в полуразрушенном состоянии. После войны там велись реставрационные работы. Работал краеведческий музей, мой отец работал в этом музее. И у нас там была единственная квартира.

Поэтому, когда я впервые попал в училище, я помню, как мы проходили мимо памятника Гоголю. Конечно, это было очень яркое событие. Мрачный Гоголь, который на нас скептически смотрел… даже не смотрел, а был погружён в свои какие-то мысли. Мимо него мы повернули в Мерзляковский переулок, и не доходя до здания училища уже была слышна музыка. Ее и сейчас слышишь, когда проходишь мимо – где-то я уже сравнивал это с водопадом звуков. А в конце переулка виден храм Большое Вознесение. Всё вместе это составляет очень радостный образ того времени.
Когда я вошёл в училище, я был поражён (это можно неоднократно прочесть в некоторых статьях, которые были в наших сборниках). Ну, во-первых, здесь всё было новенькое – это были как раз буквально первые годы, когда училище получило это здание, где мы находимся. Вообще-то прежде это была школа №110, а еще раньше – Флеровская гимназия (Частная мужская гимназия А. Е. Флёрова). В середине 1960-х годов это здание не сразу, но перешло училищу. Замечательный ремонт, замечательные новенькие инструменты – это были Petrof, Blütner, инструменты социалистического лагеря, то есть произведённые в Чехословакии, ГДР. Правда и Steinway тоже были. Их, как всегда, очень мало. Конечно, это всё поразило. А какие красивые здесь были девушки! Тогда были в моде бабетты, кажется, это называлось так – это такой пучок. Чистенькие, аккуратные и, судя по всему, очень умные девушки. Тогда были модные туфли немножко с обугленным носком в лакированных туфлях. Вот это всё меня, такую «деревенщину», поразило. Попасть сюда – это уже было чем-то чудесным.

Второе, что меня поразило – очень сложные запутанные переходы. Перехожу из здания училища в здание школы, едва не бившийся головой (а бывали случаи, что невзначай можно и удариться). И сделать ничего нельзя:там несущая конструкция, которую переделать-то некуда, несмотря на все желание. Мы тогда искали Евстолию Николаевну Звереву – знаменитую руководительницу хоровым отделом. Из-под её руки вышло много замечательных хормейстеров, сколько я знаю, это и Игорь Германович Агафонников, это и, думаю, Валерий Полянский. В общем, хоровики, которые учились здесь примерно до 1970 года, учились у Евстолии Николаевны. Я помню, что она проводила прослушивание в каком-то классе, который мы сначала искали в школе, нашли класс, потом поднялись наверх, там было два рояля красивых, чёрных, элегантных, класс новенький был такой, конечно – меня это всё поразило.
Приезжали старшие товарищи, я поехал с ними за компанию. А меня Валерия Вениаминовна отправила немножко позже к Дмитрию Александровичу Блюму, уже в 1969 году.

Конечно. Училище при консерватории «Мерзляковкой» в то время никто не называл – поступить сюда было чем-то заоблачным, реальнее было поступление в Гнесинку. Вообще училище имени Гнесиных всегда было более успешным в пиаре, в информации о себе. Мне однажды попалась книжка «Путешествие в страну элементов». Я какое-то время всерьез занимался химией. У меня мама химик, я вообще думал работать на стыке биологии и химии, может в области генетики. Тогда генетика только-только приоткрывалась, потому что долгие годы как наука она была практически под запретом. Вот в этой книжечке была табличка: «лежит на диване элемент под названием aurum» – Aurum, если не ошибаюсь, золото. «Я инертно, потому и благородно» – говорит оно о себе. Имеется в виду, что золото не самый активный металл, который входит в химические реакции. Мало того, оно сопротивляется воздействию агрессивной среды. Так и Мерзляковка – в чем-то инертна, и поэтому благородна. Вернее, даже так: не инертна, а ненавязчива.
Мы не хотим навязывать наши ценности и везде со всех постеров кричать о том, какие мы великие. Мы знаем, что умеем делать. И вот то, что поразило с первого дня и поражало многих других людей – это особая атмосфера училища. Ощущение жизни, свободы, творчества, а ведь, я напомню, что приехал сюда, когда начинались так называемые годы застоя. Сейчас можно встретить пропагандистов, которые воспевают то время: а вот при Брежневе можно было купить… Купить можно было, только не во всех магазинах. Магазины чем дальше, тем становились более пустыми, были черные рынки, только через определенных людей можно было купить те или иные товары (джинсы, например, или помаду). Это время я бы не идеализировал, но училище всегда сохраняло свою атмосферу. Слово «творчество» сейчас подверглось девальвации, будучи не по делу употребляемым. А ведь что такое творчество? Это бескорыстное увлеченное занятие своим делом, восхищение музыкой и желание донести красоту этой музыки до слушателя, поделиться с другими людьми.

Мне хотелось играть на рояле, что уж скрывать. Как в старину говорили: кто такие теоретики? – неудавшиеся пианисты. Я так не считаю, но такое мнение имеет свое хождение. Я занимался в классе фортепиано в Истринской музыкальной школе. Конечно, уровень моей подготовки был не сравним с тем, что я получал. Но мне много чего нравилось, я помню, что разобрал «Лунную» сонату, сонату №17 (она же ор.31 №2). Потом меня поразил Этюд №1 Шопена. Впервые я услышал его по радио, а вот ноты нашел в школе, унес тайком их домой. Я их взял, хотя мне стало потом неловко, но мне так хотелось играть этот первый этюд… Я его выучил. Помню, что в параллельном классе мне нравилась одна девушка: наш класс был А, а мне нравилась девушка из класса В. Был вечер, посвященный музыке, и мне хотелось блеснуть перед ней. После исполнения девушка тогда сказала мне, что будто камни катятся. Видимо, ее не очень вдохновило исполнение этого этюда… Итак, хотелось быть пианистом. Хотелось быть также симфоническим дирижером, не хоровым. Кстати, у хоровиков Дмитрий Александрович Блюм преподавал теоретические предметы, это было вполне нормально. При мне его нагрузка уже сокращалась, последний курс были едва ли не пианисты. Так вот моя педагог Валерия Вениаминовна Петрова (до замужества Берлин) привела меня сюда. Видимо она решила, что мне больше подходит теоретическое, привела меня к Дмитрию Александровичу. Он меня послушал, одобрил, ему все очень понравилось.

Единственное, он не знал, что я очень плохо пишу диктанты. Я не мог писать диктанты, которые пишут здесь. И случилось так, что на приемных экзаменах или перед приемными экзаменами у него произошел инфаркт. Приемные экзамены принимала Валерия Владимировна Базарнова, Царствие ей Небесное, удивительный человек и замечательный специалист. Но диктант был такой сложный для меня, и потом, она так на консультации мастерски вуалировала сильную долю, что я не смог понять, где она. А тут работала очень интересная система. Директором была Лариса Леонидовна Артынова –человек-легенда, отдельный рассказ о ней делать надо. Она руководила училищем почти 40 лет, примерно с 1960-го года до 2001 (Лариса Леонидовна иронизировала, что были 3 женщины –хранительницы училища – его создательница Валентина Юрьевна Зограф-Плаксина, вторая директор Рахиль Львовна Блюман и сама Лариса Леонидовна). Кто-то Ларисе Леонидовне сказал про меня, и она подошла ко мне.

- Я слышала, что ты плохо пишешь диктанты.
- Да, трудно, я вообще таких диктантов у себя в школе не писал даже и близко.
- А ты будешь учиться в 8 классе?
- Конечно!
- А где ты живешь?
- Я живу в Истре, это город в Подмосковье.
- И ты сможешь ездить?
- Да, конечно.

Я ей очень почему-то понравился. Так я попал в 8 класс и учился у незабвенной Веры Георгиевны Жадановой. Она бывшая певица, которая стала замечательной сольфеджисткой. А музыкальную литературу вел сам Александр Иванович Лагутин, фантастический специалист, я некоторые его лекции сейчас почти дословно помню. Как он провел лекцию, вернее, урок по «Казни Степана Разина» Шостаковича на стихи Евтушенко! Я до сих пор помню это. Ну и уже в 1970 году я поступил в училище.

Ирина Сергеевна Лопатина. Замечательный человек. В чем-то продолжала дело Дмитрия Александровича Блюма, Степана Степановича Григорьева (это был такой музыкант немного консервативного склада ума, в отличие от Юрия Николаевича Холопова). Ирина Васильевна Коженова, потом Ирина Михайловна Молчанова. Конечно, блестящая Вера Семеновна Галацкая. Это высокоартистичная натура. Блистала Екатерина Михайловна, но она не вела на нашем курсе, просто мы ее хорошо знали.

Бывало и приходила, конечно. Ну в последствии Виктор Павлович Фраенов. Он вел полифонию и русскую музыкальную литературу, начиная примерно со Стравинского. Как он нам открыл Танеева и Мясковского! Я просто ему очень благодарен. Для него в приоритете был Танеев, а я влюбился в Мясковского. По линии фортепиано я занимался у Натана Львовича Фишмана, это в бывшем Советском Союзе – крупнейший бетховенист. Он не просто человек, который философствовал, а который расшифровывал его рукописи. А какого уровня специалист фортепиано! Некоторые считают, что это стоит специального фортепиано. Я знаю, что Натан Львович не уступал никому. Он же ученик Прессмана (Прессман сотоварищ Рахманинова) и Леонида Николаева из Ленинграда. Напомню, что учеником Николаева был Владимир Софроницкий.

Мне повезло невероятно, я порой жалею, что не запомнил всех тех советов, той выверенной системы упражнений, которая позволяла добиться фортепианного туше, фортепианной техники. Без техники никуда нельзя, сейчас вот говорят надо играть невиртуозно – главное музыка. Конечно, музыка это главное, но без виртуозности нельзя. Если мы сыграем Первый этюд Шопена без виртуозности, то это уже будет не этюд Шопена.

Из других преподавателей – Юрий Александрович Фортунатов. Он сам не без гордости называл себя «профессором в шестом поколении». Он мог сыграть любую партитуру любой сложности наизусть. Он вообще мог сыграть любую музыку с любым количеством подголосков. Многие уважаемые мной музыканты говорили, что так, как Фортунатов играть на рояле никто не мог. Он особо не занимался, дело тут было не в блеске. Допустим, партитура Второй симфонии Рахманинова звучала не хуже, чем в оркестре. К сожалению, записей не осталось.

Фортунатов вел творческие кружки о чем угодно. О «Сомнамбуле» Беллини, например. Обычно эти темы были связаны не с конкретной программой.

Фортепианное туше было относительно исполнения на фортепиано. Что касается теории, сейчас я не скрывая говорю (некоторые теоретики даже отчасти обижаются): я считаю, что сейчас царит пангармонизм. Гармония оказалась в центре внимания, в виде некоторых важных правил, которые превращаются в догму. Гомофонно-гармонический стиль – это очень живой и постоянно меняющийся мир. Было время, когда можно было допускать параллельные квинты, а потом это стало запрещено. Позднее появляется Дебюсси, где квинты снова становятся нормой.

Сольфеджио, мне кажется, тоже интереснейший предмет. Это не просто пение по нотам – это записывание и сочинение, развитие слуха, представьте себе одновременно внутри услышать семиголосную фугу Credo из Мессы Баха. После разного рода диктантов Дмитрий Александрович нам давал на десерт Баха, Рахманинова. Тогда же нельзя было петь церковную музыку, это было завуалировано. Так что Дмитрий Александрович преподносил сольфеджио как музицирование. Это не совет, а практическая деятельность.

Натан Львович учил как касаться клавиш. Я запомнил его выражение: «Надо играть точно и прочно». Он считал, что самым великим пианистом ХХ был Рахманинов, вслед за ним ставил Горовица. Как-то Святослава Теофиловича он немножко не любил, а мы Святослава Теофиловича любили.

Помню аккуратнейший почерк Виктора Павловича Фраёнова с наклоном чуть-чуть влево. Даже в некоторых нотах еще можно найти следы его записей и следы его подражателей. Точный, скрупулезный, он стремился объяснить нам, как построено сочинение, хотя у нас он и не вел музыкальную форму, но постоянно, конечно к ней обращался. У многих он вел, когда Юрий Николаевич Холопов уже ушел (здесь он был по совместительству). У нас Холопов читал музыкальную форму в училище, правда, потом он в 1990-е годы отредактировал свое представление и терминологию, почему мне сейчас, например, бывает нелегко переключиться. Он, мне кажется, увлекся аналитическим аутентизмом. Он вспомнил про Адольфа Берхарда Маркса, его работы. В общем, всего много интересного, и Мерзляковка это кладезь – это чудо, и я рад, что причастен к этому чуду.